— А какъ же вы спать будете? — осторожно спросилъ я.
— Ничего, — самоувѣренно улыбнулся Крысаковъ, — я сплю тихо. Вотъ бакенбардами развѣ сотру… Ну, да я съ краюшку — въ тѣснотѣ да не въ обидѣ… Хе-хе… Вы тоже, Сандерсъ, буржуйчикъ порядочный — какъ и всѣ, впрочемъ… Въ ваннѣ развѣ васъ всѣхъ изобразить, а?
Онъ нѣсколько разнѣжился на своей подушкѣ и шутилъ:
— Сознайтесь ужъ, что брали сегодня ванну, чего ужъ?
— Бралъ, — сконфузился я. — Мифасовъ подучилъ…
— Мифасовъ… — онъ громко зѣвнулъ. — Какъ это ему раздѣваться не лѣнь, не понимаю… Диви бы еще спать, а то… Раздѣваться, одѣваться, раздѣ…— Онъ заснулъ.
Этотъ человѣкъ, которому, казалось, достаточно было вынуть изъ кармановъ руки или дернуть себя за бичевку, чтобы выпасть изъ платья, какъ зернышку изъ ветхой скорлупки, — былъ неумолимъ, когда дѣло касалось купанья или ванны.
Я смотрѣлъ на его мясистое лицо, напоминавшее, благодаря бакенбардамъ, лопнувшій въ двухъ мѣстахъ мѣшокъ съ паклей; на зажатый въ большой рукѣ единственный, можетъ быть, разъ вычищенный ботинокъ; на искуственно созданный имъ передъ глазами родной уголокъ, — и думалъ о трещавшемъ на этихъ могучихъ плечахъ пресловутомъ нѣмецкомъ кафтанѣ.
Онъ трещалъ и трещалъ пока ни слился съ крысаковскимъ храпомъ и пока силуэты предметовъ ни потухли на чистомъ фонѣ уютныхъ стѣнъ… Стѣны растаяли, и я оказался въ миломъ старомъ Нюрнбергѣ…
Я проснулся отъ толчка ворвавшейся въ комнату тишины, смѣнившей храпъ Крысакова.