Всѣ ночи, который я былъ вынужденъ проводить въ сосѣдствѣ съ этимъ человѣкомъ, кажутся мнѣ проведенными въ углу старой кареты, съ дрожащими подъ немолчный грохотъ колесъ дверцами и стеклами. Я засыпаю подъ этотъ грохотъ и просыпаюсь, какъ отъ толчка, разбуженный его прекращеніемъ.
Когда я, поборовъ дрему, приподнялъ вѣки, Крысаковъ сидѣлъ въ углу комнаты на корточкахъ, вертя въ рукахъ подобіе маленькаго узловатаго бурдючка и, сопя, развязывалъ замотанную на одномъ изъ узловъ бичевку.
Время отъ времени онъ бросалъ въ мою сторону быстрый и опасливый взглядъ.
Его терпѣніе съ бичевкой скоро истощились, и онъ попросту прогрызъ синій мѣшочекъ, оказавшійся громаднымъ исказившимся подъ вліяніемъ содержимаго носкомъ.
Запустилъ въ дырку два пальца и, вытянувъ на свѣтъ Божій початую восьмушку чаю, долго любовался ею съ ласковымъ и растроганнымъ выраженіемъ лица.
Потомъ положилъ въ умывальную кружку щепотку чаю, и принялся, не спѣша, размѣшивать жидкость ручкой моей зубной щетки. Онъ пилъ въ прикуску.
Выпивъ двѣ кружки, онъ спряталъ чай и уже собралъ края дырки, чтобы завязать ихъ кусочкомъ подкладки, прибавивъ этимъ новый, узолокъ къ пяти или шести прежнимъ, какъ вдругъ что то вспомнилъ.
«Что то» оказалось пачкой нѣмецкихъ ассигнацій, которую онъ тихо, съ невѣроятными предосторожностями извлекъ изъ дебрей своего платья, чтобъ до поры до времени похоронить въ завѣтныхъ глубинахъ носка.
Считая недостойнымъ скрывать далѣе свое присутствіе, я сказалъ съ легкимъ упрекомъ:
— Крысаковъ, Крысаковъ! Не вы ли насъ увѣряли, что не имѣете ни одной копѣйки, когда мы, истратившись, отказывали себѣ въ самомъ необходимому ожидая денегъ? Стыдитесь, Крысаковъ — вы поступили не по товарищески.