Вмѣсто отвѣта, онъ всплеснулъ руками и воскликнулъ съ фальшивымъ восгоргомъ:
— Какой вы красивый Сандерсъ! Я никогда не думалъ, что вамъ такъ идетъ ночная рубашка! Рисовать васъ будетъ для меня чистымъ отдыхомъ и благословеніемъ Божіемъ. Повернитесь ко мнѣ въ профиль, что-бъ я успѣлъ схватить это выраженіе. Боже мой!.. Благодарю васъ.
Но, видя, что лесть на меня не дѣйствуетъ, онъ перемѣнилъ восторженное выраженіе лица на скорбное и глухо сказалъ.
— Бѣдная старуха! Когда я прощался съ ней, она была безъ памяти отъ горя.
— Какая старуха?
— Вдова, — сказалъ онъ со вздохомъ. — То есть даже не вдова, а скорѣе бабушка моего лучшаго покойнаго друга. Старушка вѣритъ въ меня, какъ въ Бога, и передъ отъѣздомъ передала мнѣ на сохраненіе всѣ свои сбережения… Семьдесятъ лѣтъ упорнаго, каторжнаго труда!..
Онъ дѣлалъ видъ, что смахиваетъ слезу, и, стыдясь своей слабости, повторилъ, съ мягкой улыбкой:
— Восемьдесятъ лѣтъ работы, не покладая рукъ Надо быть послѣднимъ негодяемъ, чтобы не сохранить ея денегъ! Неправда ли, добрый Сандерсъ?
— Правда, — спокойно отвѣтилъ я. — Но не объясните ли вы мнѣ, Крысаковъ, почему каторжная работа старушки оплачивалась нѣмецкими ассигнаціями?
Онъ этого не ожидалъ. Впрочемъ, быстро оправился и, схвативъ съ громкимъ фальшивымъ смѣхомъ подушку, бросилъ ею въ мою голову, ловко сбивъ со стола мои карманные часы. Они погибли.