— До свиданія.
До свиданія! Недобрый, но и иедалекій человѣкъ… Достаточно одной неловкой шутки со стороны простодушнаго и не въ мѣру веселаго малаго — (возможно еще, что онъ просто хотѣлъ предохранить дѣвушку отъ чувствительнаго удара о сидѣніе) — чтобы вызвать въ твоей душѣ вихрь злобы и жажду издевательства надъ несчастіемъ ближняго. И какого ближняго?! Одного изъ тѣхъ, что съумѣли на своемъ крохотномъ клочкѣ земли водрузить знамя демократіи и свободы выше всѣхъ государствъ Европы.
Такъ высоко, что его и не увидать тебѣ, темный человѣкъ, злобствующій по милости усѣвшійся на чужой кулакъ племянницы.
Милый старикъ, сидящій наискосокъ отъ меня! Твое лицо носитъ слѣды усталости послѣ трудового дня. Твои добрые глаза смыкаются, утомленные лучами солнца, ласкавшими сочные овощи на твоемъ маленькомъ огородѣ. Но, можетъ быть, ты вовсе и не огородникъ, а честный торговецъ или учитель, потому что твои старыя руки свѣтлы и мягки, а пальцы даже настолько длинны и гибки, чтобы принадлежать профессору музыки.
— Кажется, скоро Винтертуръ, милостивый государь? Я очень извиняюсь, если потревожилъ вашъ сонъ…
— Ничего, ничего… — онъ привѣтливо киваетъ головой, играя ласковыми сѣтками морщинокъ около глазъ и по угламъ рта. — Ничего. Я долженъ слѣзть въ Винтертурѣ и очень вамъ благодаренъ, что успѣю немножко оправиться до остановки. На урокъ слѣдуетъ всегда являться въ приличномъ видѣ… Да, да, я даю уроки на скрипкѣ… Кажется, мой галстукъ немного съѣхалъ, не правда ли?
Онъ тревожно потрогалъ толстый и старый, повидимому, вывернутый наизнанку галстукъ.
— Въ порядкѣ? Благодарю васъ… Можетъ быть, вы тоже играете на скрппкѣ? Или на роялѣ?
— Къ сожалѣнію, ни на томъ, ни на другомъ.
Онъ высоко, высоко вытянулъ сѣдую голову и гордо улыбнулся.