— На, вот прочти! — сказала Татьяна Николаевна, подавая мужу исписанный листок.
— Однако, вы запаслись важным документом, — сказал, с своею тонкой улыбкой на губах, Натан Петрович.
— По милости Петра Дмитриевича и вероломства Гусева…
— Вот, господа, обратите внимание… — И Егор Дмитриевич явственно прочел: «Крестьяне сельского общества, считая себя обязанными мне за благополучный для них исход дела о наделении их землею, разновременно, против моего желания, привозили мне овес; от получения денег хотя и отказывались, но всегда принимали в том размере, в каком сами оценили овес. Так было и в последний раз, когда крестьяне, от водки ротмистра Зыкова, a еще больше от его громкого голоса — совсем одурели и говорили то, что он приказывал»…
— Какова наглость, Боже ты мой! — вплеснул руками Зыков.
— И наглость, и глупость вместе, — сказал Егор Дмитриевич. — Вы только вникните в эту путаницу разноречивых показаний: то крестьяне отказываются от денег, то сами назначают цену, то, назначив цену и, следовательно, сторговавшись, денег не получают, потому-что они обращаются на училище…
— Да помилуйте! Это училище никогда не существовало, и вот Платон Антонович… да где же он? — обернулся Зыков.
— Платон Антонович всегда ретируется потихоньку, — заметил судья.
— Он рано встает и рано ложится, — сказала Татьяна Николаевна.
— Ну, и Господь с ним! Так я говорю, что это училище никогда не существовало, — повторил Зыков.