— Беда с ими! Погрызут все чисто.
— Прихожу это я раз под вечер, — заговорила Егоровна, наливая чай: — в хате темно. Зажгла огонь. Батюшки! И на столе черно, и на печи туча-тучей, и по кровати ходят. А на полу — тьма. Глянула в угол — иконы все черные. Ах, ты, думаю, нечисть поганая! Уж я давила-давила, била-била, — а их все не меньше.
Степанида покачала головой.
— Так, так, матушка. Без меня никак не выведешь. Они духу моего и то боятся. Как войду в избу, так и бегут, так и бегут.
— А вон гляди-ка, бабка, ползет, — ехидно заметил Митька, чинивший себе рубаху. — Должно, не очень боится.
— Цыц, нехристь. Не суй рыло, куда не велят! — закричала мать.
Степанида неодобрительно поглядела на Митьку.
— Я пойду, коли не нужна.
— Что ты, что ты, Степанидушка? — засуетилась Пелагея Егоровна. — Куда уходить? Уходить не надо. А ты сиди и молчи! — крикнула она сыну.
Митька с треском оборвал зубами нитку и аккуратно воткнул иголку в моток.