Все бумаги должны были быть разделены на три группы: во-первых, документы имущественного характера, например, купчие на дома или другие недвижимости, закладные, акции, государственные займы и т. д.; во-вторых, документы академического характера, научные, литературные или музыкальные манускрипты, автографы и т. д. и в третьих — бумаги чисто личного характера, письма, акты, заметки, фотографии, дипломы, удостоверения, свидетельства, метрические свидетельства, брачные свидетельства, свидетельства о смерти и т. д. Эти документы чисто личного характера должны были быть выдаваемы владельцам, поскольку еще таковые находились в советской России, совершенно свободно, между тем как имущественные документы должны были остаться в пользу государства.

Что касается манускриптов, то должно было иметь место особое обследование. Если рукописи представляли собой музейную или другую значительную ценность, то они оставлялись в пользу государства, в противном-же случае они могли быть выданы владельцам.

9-го июня 1923 года я ознакомился с работою этого Особого Отдела в Петербурге. Она производилась несколькими служащими, стоявшими перед довольно затруднительной задачей. С одной стороны, служащие должны были регистрировать документы по их владельцам, а с другой стороны, они должны были одновременно вносить их в одну из трех вышеназванных групп.

Помимо того, что из многих документов абсолютно нельзя было усмотреть, кому они принадлежат или откуда они происходят (эти документы, конечно, поневоле опять должны были возвратиться в те же самые болыше ящики), очень многие документы были составлены не только на русском, но и на иностранных языках. Так, например, один из служащих, очень добросовестный человек, желавший выполнить свой долг наилучшим образом, показал мне итальянский документ и итальянскую переписку, из которой было видно, что владелец этого сейфа вызвал итальянского офицера, по мотивам ревности, на дуэль. Он спросил меня, в какую группу он должен внести этот документ. Я ответил ему:

— Конечно, в третью группу, в группу частных бумаг. Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Да видите ли, мы понимаем, пожалуй еще, по-английски, по французски, по немецки и по польски, но что касается итальянского языка, греческого, армянского, еврейского и массы других языков, на коих иногда оказываются составленными бумаги, согласитесь, что мы не можем их регистровать нашими средствами. Мы такие документы просто должны откладывать пока в сторону.

Все же Особый Отдел сделал довольно много: бумаги владельцев сейфов некоторых петербургских банков были уже классифицированы по своим владельцам, между тем как большинство документов, правда, еще лежало неразобранными в ящиках и корзинах. Это во всяком случае было сизифовым трудом на многие годы.

Петропавловская крепость

Монетный Двор, как уже упомянуто, находился в Петропавловской крепости, и я воспользовался случаем осмотреть крепость. Отдельные бастионы этой крепости в течение уже двух веков — с самого начала постройки крепости в начале 18-го века — служили в качестве темниц, как страшное, закрытое для воздуха и солнца, место заключения политических пленников. Я осматривал Трубецкой бастион, в котором было заключено в течение последних десятилетий множество борцов за свободу и который ныне стоял пустым, после того как советское правительство в первые годы своего существования также заключало туда своих политических противников.

Согласно старой традиции, ровно в 12 часов дня, пушечный выстрел с Петропавловской крепости извещал население Петербурга о наступлении полудня. Я поднялся на крепостную стену к тому месту, где стояла эта пушка, и оттуда насладился в первый раз тою чудной картиной, которая открывалась на широкую Неву с крепостных валов, расположенной на острове, Петропавловской крепости. Это было 5 июня 1923 года, в ясный и прохладный летний день. Панорама, открывавшаяся моим глазам, представляла собой один из самых прекрасных городских видов, существующих в мире. Как раз напротив длиннейшая набережная с рядом дворцов, направо вдали античное здание биржи с тонкими линиями Дворцового моста, слева Троицкий мост, а перед глазами широкая синяя лента Невы. Я помню хорошо, что на громадном доступном глазам водном пространстве имелась только одна единственная лодка. Кроме нее на воде не было ничего. Это внушительно свидетельствовало о тогдашнем положении Петербурга.