Я: — Я не сомневаюсь, конечно, в том, что для вас было вполне ясно, что тот вопрос, который я вам поставил, был совершенно конфиденциален. Я уже потому не сомневаюсь в том, что вы прежде состояли присяжным поверенным и что в виду этого я мог рассчитывать на особую дискретность с вашей стороны. Как бы то ни было, если вы уже нашли необходимым сообщить тов. Д. о моем вопросе, то почему же вы ему одновременно не передали ваш ответь?
Бледный и взволнованный Д. спросил:
— А что же он обо мне сказал?
Я: — Ф. ответил мне на мой вопрос: «что ж, все может быть. Это, конечно, не исключено». А теперь я вас оставляю вдвоем. Вы можете объясниться друг с другом.
Этим закончился наш разговор. После обеда я встретил Ф. одного и сказал ему:
— Имейте в виду. Я вас знаю уже 12 лет, устроил вам служебную командировку заграницу и во всяком случае никогда не сделал вам ничего худого. Я никак не могу понять, почему вы передали Д. мой конфиденциальный разговор с вами. Очевидно только потому, чтобы выслужиться перед этим молодчиком. Другой причины я не вижу. Во всяком случае, вы злоупотребили моим доверием. Чтобы избегнуть дальнейших недоразумений, прошу вас отныне сноситься со мной только по деловым вопросам. Забудьте, что мы когда-то были хорошими знакомыми.
Дальнейшие мои отношения с обоими членами комиссии протекали в корректных и холодных формах. Я уже никогда более не ставил никому из них конфиденциальных вопросов и в моих отношениях с ними не выходил более за пределы чисто деловых вопросов. Я избегал поскольку возможно всякого частного сближения с ними.
Комиссия провела несколько месяцев в Голландии, между тем как я с ювелиром К. отправился во Францию. После моего возвращения в Голландию владелец голландской фирмы пригласил весь состав комиссии на обед. Осуществление договора производилось успешно, в деловых отношениях с голландской фирмой не имелось никаких трений, и я поэтому принял его приглашение от имени комиссии. Мы выехали в Вассенар, местечко около Амстердама, и там состоялся обед.
После обеда Д. рассказывал о советской России, рисовал советские условия в самых розовых красках, объявил Голландию самой реакционной, самой смехотворной провинцией в мире и сообщил несколько эпизодов из своей жизни, из которых я хочу передать здесь лишь один:
— Однажды — это было в 1920 г. в Смоленске — во время военного коммунизма, когда торговля вообще, а в особенности торговля жизненными припасами, была строжайше запрещена, в один прекрасный день арестовали старого еврея, торговавшего хлебом. В качестве спекулянта, его предали суду и надлежало приговорить его к расстрелу. Я был одним из судей. Случайно и дочь этого еврея оказалась членом суда и, представьте себе, она отказалась подписывать смертный приговор своему отцу. Я, как мог, уговаривал ее, но безуспешно. Тогда я силой заставил ее подписать судебный приговор. Конечно, старика расстреляли.