— О чем с подростками, о том и с седыми стариками, — усмехнулся Ояр. — Как патефонная пластинка — запустил, и пускай поет?
— Во всяком случае мне после каждого выступления аплодировали, — обиделся, наконец, Чунда.
— Это от радости, что наконец-то кончил. Послушай, Чунда… — Ояр остановился и оглядел его с ног до головы. — Что у тебя за вид? Борода небритая, рубашка грязная, на брюках сальные пятна. Скажи, ты и перед народом так выступал?
— Уж не воображаешь ли ты, что я перед каждым собранием надеваю фрак?
— Почему ты всегда ходишь таким неряхой? Что ты этим хочешь доказать?
— В уставе ни слова не сказано про то, как одеваться члену партии.
— Ах, будет тебе! Надо, друг, доказывать свою принадлежность к рабочему классу примерной работой, а не демонстрацией неряшливости. Все равно никто не поверит, что тебе нечего надеть, некогда побриться. Дам я тебе добрый совет…
— Можешь засолить впрок свои советы! А если тебе нравится светское общество, чего же ты ищешь в партии? Иди к корпорантам, поступи официантом в ночной ресторан, они тоже ходят в смокингах.
— Если ты явишься в таком виде к Силениеку, он с тобой и разговаривать не захочет. Окажет, что ты компрометируешь своим видом звание члена партии. Ведь вся рижская организация над тобой смеется!
— И ты тоже? — угрожающе спросил Чунда.