Но разве это допустимо? Создаваемое в течение двадцати лет представление о коммунистах как о некоем пугале быстро рассеивалось, и в сознании народа укоренялось новое, противоположное представление. Вилде казалось, что мягкий режим является выражением слабости коммунистов: как только им придется столкнуться с сопротивлением, тотчас окажется, что они не смогут справиться, — начнется хаос, замешательство и, главное, спокойное течение политической жизни станет мутным. Вот чего было нужно Феликсу Вилде и его единомышленникам.
— Довольно работать на них, — сказал он Риекстыню. — Пришло время действовать в нашу пользу.
Риекстынь тут же изменил стиль работы. Он больше не засиживался до позднего вечера в наркомате, а ровно в шесть часов вечера исчезал — до следующего утра.
— Публику надо выводить из терпения, — поучал его Вилде. — Ни один вопрос, даже самый пустяковый и ясный, не надо разрешать сразу. «Придите послезавтра. Зайдите через неделю. Нам надо взвесить, согласовать, проверить некоторые факты…» И когда все будет взвешено и проверено, скажите, что разрешение вопроса не входит в вашу компетенцию. Пусть посетитель пойдет туда-то и туда-то. Посылайте его от Понтия к Пилату. Создавайте заколдованный круг, из которого нельзя выбраться. Тогда население начнет думать, что большевики не умеют и не хотят работать. При каждом удобном случае каждый новый закон надо истолковывать шиворот-навыворот и применять в ущерб интересам населения. На каждом шагу нужно показывать, что теперь все хуже, чем было раньше. Когда население начнет жаловаться на несправедливости, говорить, что народ опять обижают, вы пожимайте плечами и отвечайте: «Ничего не поделаешь, таков закон. Мы выполняем то, что нам приказывают. Если вам не нравится, идите жалуйтесь правительству». Одним словом, пусть расцветает махровый бюрократизм. Тормозить, саботировать, вредить на каждом шагу, но только так, чтобы к вам нельзя было придраться. В случае неудачи надо отговариваться и оправдываться незнанием советских порядков.
Вот почему теперь Риекстынь запирался в своем кабинете, не принимал ни одного посетителя, не разрешал соединять с ним по телефону и коротал время, рисуя в блокноте обезьянок и чертиков. Если начальство направляло ему на заключение какое-нибудь дело, он неделями держал его в столе и на все напоминания отвечал, что вопрос слишком сложен и требует детального изучения дополнительных материалов. Предложения, реализация которых шла бы на пользу советскому строю, на благо народу, Риекстынь критиковал и отводил, подкрепляя свои возражения множеством фактов, статистическими данными и статьями закона. Наоборот, любое не продуманное до конца предложение, принятие которого приводило бы к путанице и недовольству, горячо им поддерживалось.
Начались пожары. Горели лесопилки, склады, загорались фабрики. Но всегда это происходило «по непредвиденным причинам»…
Когда проводилась реорганизация системы оплаты труда, наркомат поручил Риекстыню подготовить этот вопрос, но он тормозил тарификацию, путал категории и всеми силами старался оттянуть введение сдельной оплаты на предприятиях. Рабочие не знали, сколько им причитается за выполненную работу. Все преимущества новой системы прогрессивной оплаты труда остались на бумаге, в столе заместителя начальника управления. Даже когда заместитель наркома выразил недовольство такой затяжкой, Риекстынь продолжал гнуть свое:
— Вы хотите, чтобы я напутал в таком важном вопросе? Его надо изучить во всех подробностях. Если мы установим для какой-нибудь категории слишком высокие расценки, потом уже этого не исправить. Как мы объясним рабочим, что завышенные расценки установлены по ошибке и что их надо снизить на несколько рублей? Получится политический скандал.
Он всегда ссылался на политическую сторону дела.
Материалы попадали в тресты с большим запоздании, но и там, случалось, сидел такой же Риекстынь или Вилде, и бюрократическая карусель вертелась снова.