— Советской власти? — Пургайлис посмотрел на Рудума с презрительной усмешкой так, что землемеру стало не по себе. — Я-то знаю, что такое советская власть. Это моя власть, я за нее жизнь положу, если понадобится! А вы… вы проходимцы, вы как камень на дороге встреваете под ноги советской власти, пока вас не отшвырнут в канаву…
У председателя с похмелья разболелась голова, и объясниться с ним не удалось. Рассеянно слушая Рудума, он подписал акт и предложил остальным сделать то же. Когда Пургайлис начал спорить, он вяло ответил ему:
— Не торгуйся, дружок, — как еще заживешь! Всем угодить я все равно не могу. Всегда кто-нибудь будет недоволен.
Едва комиссия уехала, как на хозяйскую половину проскользнул, с картузом подмышкой, Бумбиер. Низенький, тощенький, с седоватой всклокоченной бородкой, он походил на нищего, и это сходство еще усиливалось, когда он начинал говорить тягучим голосом попрошайки:
— Вы только не обижайтесь, хозяин. Разве я что просил у них? Сами навязали, прямо силком: «Тебе полагается, ты батрак, и так далее… Бери, раз дают». Я ведь не гонялся за этими хорошими участками. С меня хватило бы и одной пурвиеты где-нибудь на краю поля, картошку посадить. На что мне столько земли?
Вилде для виду сделал сердитое лицо:
— Что вам со мной разговаривать? Теперь ваша власть. Делите мою шкуру, как вздумаете.
Вышколенному за долгие годы батраку становилось прямо не по себе, когда на него сердился хозяин.
— Погодите, хозяин, я кое-что придумал. Кабы вы выслушали… Разве нельзя сделать так: пусть эти тридцать пурвиет будут записаны на меня, а мы оставим все как было. Вам лучше знать, что делать с урожаем. Я буду работать, как прежде работал, и знать про это никто не будет.
— Гм… — сразу подобрев, промычал Вилде. — Я подумаю.