Радости стариков не было границ. Мамаша Лиепинь от растерянности не знала даже, за что приняться.
— Садитесь, дети, я сейчас… Ах, где же у меня голова! Заходите же в дом. Эллочка, пальто вешай сюда… Сегодня у нас баня топится. Может, попаритесь? Нет, нет, сначала поужинаем. Что же ты смотришь, отец, тащи скорее пиво и ветчину. Или погоди, неси только пиво, за ветчиной я сама схожу. Ты ведь и не знаешь, какой кусок лучше.
Оживление, возня, суматоха. Наконец, все было готово. Они вчетвером сели за стол. Аппетитные ломти ветчины были разложены по тарелкам. От блюда с горохом шел пар. Однако пиво собственного приготовления, как его ни хвалили, не хотело пениться и отдавало чем-то кислым.
Чем-то кислым отдавали в тот вечер и разговоры. Когда семейные новости иссякли, старый Лиепинь перешел к общественным проблемам:
— Ты только подумай, Петер, у нашего соседа Лиепниека сорок пурвиет отрезали. А земля какая, хоть на хлеб вместо масла мажь! И кому же она досталась — хибарочнику Закису, у которого куча детей.
— Закису? — негодующе повторила Элла. — Это который круглый год работал по усадьбам?
— Этому самому. Теперь хвастается, что следующей весной не придется гнуть спину за других. Пусть, мол, в сенокос на него не рассчитывают, теперь он сам хозяин, — пренебрежительно посмеиваясь, продолжал старик.
— Право, жалко, такое прекрасное хозяйство разорили, — вздохнула мамаша Лиепинь.
— Петер, разве это правильно? — обратилась к мужу Элла.
— Сколько еще осталось земли у Лиепниека? — спросил Петер.