Книжная полка Мары была полна новых, советских книг. Больше двадцати лет, всю сознательную жизнь Мары Павулан, этот мощный, чистый идейный родник был ей недоступен, а сейчас из него можно было пить и пить, утоляя давнюю жажду. Каждая прочитанная книга была как порыв бури, рассеивавший часть той непроглядной мглы, которая до сих пор скрывала правду о жизни, о людях. Все являлось в новом свете — без ложных прикрас, но тем ярче, глубже, полнее.
Мара все чаще спрашивала себя: как могла она, как вообще мог развитой, интеллигентный человек обходиться без этих книг? Это все равно, что жить на уединенном острове, среди океана, куда не доходит ни одна весть о том, что творится в мире. До сего времени она обходилась ошибочными представлениями и о смысле своей жизни и о смысле процесса развития человечества. Теперь только она начала видеть по-настоящему жизнь народа. Читала она запоем, как и тысячи других, пробужденных к сознательной жизни латышей. С каждым днем они становились богаче духом, взгляд их охватывал невиданные горизонты, и никакая сила уже не могла заставить их вернуться к узости прежнего кругозора и удовлетвориться им.
Часы пробили три. Мара загнула страницу и хотела лечь спать, но старый великан Станиславский рассказывал так чудесно, что не было никакой возможности оставить главу недочитанной. Она взбила скомкавшуюся подушку, удобнее откинулась на нее и продолжала чтение.
В это время на лестнице послышался шорох, как будто кто-то отыскивал в темноте кнопку звонка.
Мара накинула на плечи халат и вышла в переднюю. Чуть слышно задребезжал звонок.
— Кто там?
— Открой, пожалуйста. Это я, Феликс.
— Что вам угодно? — голос Мары звучал твердо и холодно.
— Я только на минуточку, — тихо ответил Вилде через дверь. — Я должен сообщить тебе нечто чрезвычайно важное. Будь добра, впусти, раскаиваться тебе не придется.
Молчание. Наконец, Мара ответила: