— Слышали? — кивнул Маре Саусум.
— Боюсь, что этот самый принцип и мешает вам делать хорошую газету.
— Почему же? — удивился Саусум.
Прамниек бесцеремонно положил портфель и шляпу на стол Саусума, сел и сразу занялся своей трубкой.
— Вы избегаете действительности, она вам кажется недостаточно гармоничной. Вы встали в стороне от современности, вы только издали, из кабинетов, наблюдаете ее и изображаете вещи соответственно своему вкусу. Я думаю, что явления жизни, их смысл нельзя изображать, пользуясь гримом.
— Гм… об этом можно спорить без конца, — сказал Саусум. — Я показываю как истину то, во что я верю, что я понял и принял. Если я когда-нибудь восприму ее иначе, то и покажу ту истину по-иному. Прамниек, разве это не верно? Ведь ты это тоже пережил. Когда-то в твоих картинах преобладали весенние голубовато-розовые тона. Потом они стали темнее и серее. Недавно в твои полотна ворвался красный цвет, и я даже думал, что он останется там навсегда. Но в последнее время снова начинают расцветать на них какие-то иные тона, не такие яркие, более кроткие, мирные, тихие. Человек живет и учится. Ничто не стоит на одном месте.
Пришел фотограф сказать, что все готово. Мара попрощалась с Саусумом и ушла в фотостудию.
— Как обстоит дело со статьей о социалистическом реализме в живописи? — спросил Саусум. — Знаешь, с каким нетерпением ожидает ее весь художественный мир?
— Не так это легко, — проворчал Прамниек. — Пересказывать чужие статьи не хочется, а чтобы сказать свое слово — одного желания мало. Надо прочесть и продумать высказывания Ленина о советской культуре, надо знать почти все, что об этом писали советские искусствоведы и критики. Легче нарисовать картину, чем написать об этом.
— Легче жить, чем анализировать жизнь… — добавил Саусум.