— Поэтому-то нам так часто и не везет. Хочется сделать хорошо, а выходит просто неверно. Только начнешь философствовать по-своему, смотришь — заехал в лужу. Этот старик Маркс прямо беспощаден в своей логике. Как только отступишь от нее, сразу наталкиваешься на тысячи противоречий. Нет никакой возможности ни опровергнуть его, ни исправить. Прямо поразительно, как материалистическая философия сумела охватить все области, все явления жизни. Ею можно измерить все.
— А самого себя ты пробовал измерить?
— Пробовал. И выходит, что мне многого не хватает еще до полной меры. Я незрелый, невыдержанный и осаждаемый сомнениями искатель. Мое искусство — это хаотическая смесь разнообразных, даже несоединимых элементов.
— А ты надеешься когда-нибудь очистить его от всего лишнего, нарушающего его цельность? — усмехнулся Саусум. — Тогда ты устранишь из него свою личность, свое «я» и станешь аптекарем, который всю жизнь готовит одну микстуру по готовым, шаблонным рецептам. Таких рецептов, дорогой Прамниек, по которым можно было бы приготовить панацею на все случаи, — нет. Я, например, и не стремлюсь к этому в работе. Я вижу, что мои ребята часто попадают впросак, пишут не то, что надо. Но я ничего не говорю. Не хочу я в каждом случае определять степень правильности. Когда основной тон более или менее верен, из-за побочных звучаний не стоит расстраиваться. Пусть звучат.
— Ведь каждый должен стремиться к какой-то полноте, завершенности, — возразил Прамниек.
— Ты ее все равно не достигнешь. Будь самим собой — это будет вернее. Не отрицай самого себя. Заново родиться мы, старики, уже не можем.
— Но обновиться — вполне. Потом мы вовсе не такие старики, чтобы жить одними воспоминаниями. Кое-что из нового мы тоже можем воспринять.
— Кое-что, но не все. В нас отложился известный процент консервативных солей. Никому уж не излечить нас от этого духовного ревматизма.
Прамниек сидел согнувшись, опершись головой на кулаки. «Как же это получается? — думал он. — Совсем еще недавно нападающей стороной был я, а Саусум защищался и сдавал одну позицию за другой. Теперь нападает он, а я даже не защищаюсь по всем правилам… только подыскиваю способ, как бы поудобнее капитулировать. Разве я больше не верю? Сомневаюсь? Не знаю сам, чего хочу?»
Он сам не знал, что дело обстояло гораздо проще. В прежние времена, в прежних условиях Прамниек умел только выражать недовольство существующим, отстраняться от него. Сам того не сознавая, он и теперь пытался сохранить позу наблюдателя, стоящего над жизнью. Ему казалось, что он ищет лучшего, а на самом деле он избегал участия в ежедневном труде всего народа. Так было легче, привычнее. И вот сейчас в скептицизме Саусума он вдруг уловил что-то родственное.