И когда удавалось провалить комсомольца или активиста, это было для них настоящим праздником, — за здоровье удачливого профессора подпольные комильтоны в тот день выпивали не одну кружку пива.
Уничтожающим взглядом смотрел иной профессор на студента, который по простоте своей необдуманно осмеливался назвать товарищем уважаемого работника науки. В аудиториях студенты открыто называли друг друга господами, барышнями и сударынями.
Во время лекций по марксизму-ленинизму старых студентов вдруг одолевал кашель. Кашляли и соло и хором, пока лица не покраснеют от натуги. Некоторых одолевали сонливость и другие недуги, вызванные равнодушием или ненавистью.
Партийная организация университета была еще слишком мала, чтобы охватить своим влиянием обширный коллектив, но все же то тут, то там стали пробиваться молодые побеги. Лекции по диалектическому материализму заставляли задумываться того или другого самонадеянного юнца, а раз он начал думать и интересоваться, то случалось, что старые предубеждения начинали рушиться и с детства вколачиваемые ему в голову основы идеалистического мировоззрения рассыпались в прах. Иной паренек, по недоразумению попавший в реакционное окружение, решительно отходил от этой клики и искал товарищей среди передового студенчества. Люди, для которых классовые интересы буржуазии не составляли непреодолимого барьера, обретали способность слышать голос правды. Немногочисленный в начале учебного года советский актив, который можно было перечесть по пальцам, вырос сейчас до нескольких сот человек, и Жубур мог сказать себе, что некоторая заслуга в этом принадлежит и ему. Бессонные ночи, настойчивая, огромная работа, которую он провел вместе с партийной и комсомольской организациями университета, начали давать плоды. Они уже не были одиноки. Первая, самая трудная борозда была проложена. Еще год-другой, и тогда не будет больше чувствоваться запах плесени, который так ударял в нос при входе в университетские аудитории.
— Значит, это все дети трудового народа, — говорил Индулис Атауга, и бывшие корпоранты глубокомысленно качали головами. — Теперь все стало ясно. Эти списки говорят об этом без обиняков. А мы? Товарищ Жубур, — обратился он внезапно к подошедшему, — как по-вашему? Моя мать служит в домоуправлении на жалованье, отец тоже работает, а сам я служу в таможне и живу на то, что заработаю своими руками. К какой категорий вы причислите меня?
— Вашему отцу принадлежал пятиэтажный дом и посредническое бюро, где работали наемные служащие.
— Да, но все это уже национализировано. Со дня национализации мы стали такими же трудящимися интеллигентами, как и вы. Почему меня не освобождают от платы за учение?
— А почему меня причисляют к имущим, когда у моего старика ничего нет, кроме девяноста разрешенных пурвиет? — задал вопрос кто-то из бывших беверонов. — Нас семеро у родителей. Когда я начал учиться в университете, то одновременно поступил на работу в Латвийский банк. Отец помогать мне не может. Почему меня не считают трудящимся студентом?
— Название «трудящийся студент» не брелок, который привешивают к цепочке часов, — ответил Жубур. — Категорию определяют не по формальным признакам. Ваш папаша со своими девяноста пурвиетами может кое-чем помочь своему нуждающемуся сыну, и, насколько мне известно, он так и делает. Тем более что ваши братья и сестры не сидят на его шее, а давным-давно служат в Риге и неплохо зарабатывают. Не стоит, знаете ли, изображать простачков и думать, что мы тоже из таких.
— Но зачем же клеймить нас этой каиновой печатью? — патетически выкрикнул Индулис Атауга. — Почему нас навсегда хотят сделать людьми второго сорта? В конце концов, что мне за дело до моих родителей — как они жили, как добывали свое имущество? Ведь я-то никого не эксплуатировал! Достаточно и того, что я отвечаю за самого себя!