— Спина что, — усмехнулся отец. — Главное, души у них кривые. Не знаю, с чего они так осмелели, но последнее время всякий стыд потеряли. Как встретят, обязательно облают.
— Ах, они так?
— Наверное, старика молодой Лиепниек подбивает. На людей глядит сбычившись, чуть ли не съесть глазами готов. Меня все «красным» называет, «господином товарищем». А когда чужих нет, начинает грозиться, чтобы не радовался на урожай, косить все равно не придется. А если, мол, уберу, то не для себя. Готовь, говорит, цыганскую кибитку для зайчат[64], чтобы везти в свою нору.
— А ты? — Аугуст мрачно посмотрел на отца. — Ты что же, слушаешь и молчишь?
— В долгу не остаюсь, сынок. Знаешь, какой я на язык? А они только смеются. Кажется мне, есть у них что-то на уме. Бывшие айзсарги опять головы подняли. Волостной писарь все делает по-своему, а не как в исполкоме велят. Говорят про войну, что, мол, тогда рассчитаются. Поди узнай, что там такое. Может, ты что знаешь?
— Советскому Союзу война не нужна. Ну, а если и выйдет что, то уж как-нибудь сладим с любым врагом. Пусть только начнут. Красную Армию победить нельзя. Где еще на свете есть такая сила?
— Вот и я так думаю, — одобрительно смеялся Закис. — Пусть их лают. На будущей неделе начнем новый дом закладывать.
— Тогда давай завтра распилим на доски несколько бревен, — сказал Аугуст. — Хочется поразмять руки. Пустишь меня наверх, на бревно?
— Придется уж, глазомер у тебя хорош. За что это значок получил?
— Это значок ГТО, — не без гордости ответил Аугуст. — Я все нормы сдал. Мы и спортом в школе занимаемся. В следующее воскресенье я участвую в соревнованиях.