"В среду вечером я пил чай у о. Григория. Рассказывал мне о приеме Владыки. (О приеме академических начальников по возвращении из Петербурга Высокопреосвященного Григория на лето в свою епархию.) "Преосвященный был очень в духе; "Ну, что! -- полно блажить-то!" -- сказал он о. Феодору, когда дело зашло о его увольнении, -- и о. Феодор, к великому нашему счастию и удовольствию, остается в Академии. По этому случаю его назначают ревизором в Симбирск"... "О. Вениамин подал просьбу об увольнении его от должности помощника инспектора; быть может, он имел некоторые виды на увольнение о. Феодора; увы!".
(1856 г. Июня 9/10-го). "О. Вениамин уже предлагал было о. Феодору назначить новых старших, но о. Феодор отклонил такое предложение". Такая странная по всей преждевременности забота о. Вениамина о предназначении на должность комнатных старших студентов, еще не перешедших даже на старший курс, объяснялась, полагаю я, опасением о. Вениамина, что после ваката ему уже не будет никакого резона руководить о. Феодора в выборе старших, так как до наступления нового учебного года просьба о. Вениамина об увольнения его от должности помощника инспектора могла уже получить удовлетворение; а он опасался, что о. Феодор без надлежащего руководства со стороны мог наделать крупных ошибок в выборе старших, прямых и единственных орудий инспекции в поддержании дисциплины, в проведении такого или иного направления. Но о. Феодор не очень спешил с установлением этого нового орудия: в начале сентября у меня записано: "Спасибо о. Феод ору, что он недельным чередным старшим {Лицо, на всю неделю ответственное за всех студентов Академии, а не за один свой No, и являющееся к начальству с докладами и ответами.} делает пока не комнатных будущих старших, а тех, которые оставались в Академии, как это было во время вакации. Мы являлись (после вакации) о. Феодору... Каждого студента после приезда уж он целует, целует, точно родной сын его приехал к нему на побывку".
1856/57 УЧЕБНЫЙ ГОД
(1856 г. Сент. 15 и 16-го). "В воскресенье вечером уже после молитвы я был у о. инспектора, который опять взял на себя обязанность сочинять проповеди, которые мы пишем, и он до 11 часов ночи протолковал со мной о проповеди, превозмогая дремоту и усталость. Он дал мне текст из дневного Апостола88: Бог рекий из тьмы свету воссияти, иже воссия в сердцах наших к просвещению разума славы Божия о лице Иисус Христове 89, и указал, как из этого текста написать проповедь о том, в чем состоит истинное просвещение. И вот эту неделю провел я за проповедью; вчера вечером отнес и прочитал ему свою проповедь, причем, как обыкновенно бывает, о. Феодор разъяснил мне еще несколько пояснее свои мысли, указал -- что именно я не понял у него; впрочем, одобрил и долго после того говорил, ходя по комнате, так что от 8 часов я пробыл у него до половины столовой и ужинал уже за вторым столом. О. Феодор велел мне сделать некоторое прибавление; теперь и оно готово, и я отнесу ему мою проповедь на исправление".
"Ах! если бы Вы знали, как хороши некоторые классы! так бы только слушал и слушал; на них забываешь все и после них на некоторое время становишься как будто иным человеком. Это, во-первых, конечно, класс о. Феодора; он не читает нам "Введение" Преосв. Макария90; но, вероятно, потому, что во "Введении" сначала идет опровержение безбожников, и о. Феодор в прошедший класс говорил, должно быть, против безбожия, свойственного настоящему веку, именно против отсутствия религиозного характера в науке, в искусстве, в праве и (это еще будет говорить) в житейском быту. После лекций о. Феодора (и даже увлекательнее их, оттого что слова о. Феодора проникнуты такой глубокой философией, что чрезвычайно трудно следить за ним мыслью), -- после о. Феодора следует, бесспорно, поставить класс будущего бакалавра церковной русской истории -- Щапова, который только окончил курс. Первая вступительная лекция его была об отношении народности к церковности, вторая -- о том, возможно ли и какое возможно развитие в Церкви, и о прагматизме в истории Русской Церкви. Просто так и хочется аплодировать ему, когда он сойдет с кафедры. Только жалко, что и о. Феодора, и Щапова очень трудно слушать; о. Феодор говорит чрезвычайно тихо, а Щапов беспрестанно забывается в своем экстазе и читает чрезвычайно скоро; а в придачу он шепелявый и заика, хотя при чтении и не заикается".
"Воскресенье после обедни. Итак, я ныне проповедовал слово Божие. Проповедь свою получил перед самой обедней; уже совершалась проскомидия91, а еще о. Феодор читал ее, и мы вместе с ним отправились, он -- облачаться к служению, а я -- прочитать его поправки".
(1856 г. 23/26 сент.). "Неизлишним считаю напомнить Вам, что я теперь лицо должностное -- старший чередной. С этой должностью в моей жизни последовали следующие изменения: на молитве стою я назади всех, особо... да, я не писал еще об этом; у нас ныне и по прочтении молитв не скоро еще оканчивается наше домашнее богослужение: о. Феодор вводил понемногу -- сначала на вечерней, а потом и на утренней молитве -- разные прибавления; так что теперь после молитвы поем: Небесных воинств Архистратиги... Заступнице усердная... Догматик того гласа92, который поется в следующее воскресенье поутру -- Взбранной Воеводе, а вечером -- Достойно есть и дневной тропарь, а нередко, по особенной просьбе о. инспектора, который ныне сам ходит большею частию на утреннюю молитву, поем еще ирмосы богородичные: Отверзу уста моя. Я дивлюсь только и радуюсь одному: как все эти нововведения не возбуждают никакого ропота или неудовольствия! Да, студенты очень любят о. Феодора... После вечерней столовой и молитвы, записав в журнале, что все было благополучно и кто в больнице, с чередным по кухне отправляюсь к о. инспектору (при этом вчера он дал нам по яблочку. Он нередко это делает; если найдется у него яблоко в кармане -- он и отдаст его тому, кто придет под этот раз)".
"О. Феодор опять каждый праздник назидает нас своими проповедями; и что за проповеди! А его уроки, что за уроки!" (Разумеются проповеди, которые на "каждый праздник" назначались студентам, но в которых, как видно из того, что сказано выше о моей проповеди, студентам принадлежало только изложение мыслей о. Феодора.) "Я начал записывать после класса то, что упомню из его слов; но многое не поймешь, иное -- только запомнишь, а иное и позабудешь. Только не знаю, станет ли времени и насколько станет моего бедного терпения -- продолжать эти записки; а что, если бы довести их до конца! Теперь у меня лежат (в рукописи) некоторые его сочинения, не относящиеся к науке собственно. Перед праздником Рождества Богородицы я просил было у него его "Письма о праздниках"93 (которые у него начинаются именно с этого праздника); но, к сожалению, у него не было тогда этих писем; впрочем, он обещал, когда они будут у него, дать их мне. (Я слышал о них еще от старших студентов -- наших предшественников, которым о. Феодор читал их в классе.) То особенно хорошо в богословии о. Феодора, что у него наука не сухая, бесплодная мудрость, но проникнута и согрета нравственным интересом; каждый трактат служит основанием нравственного правила, и его нравственный вывод вовсе не похож на наклееный бандероль, который, правда, говорит о том, на что наклеен, но не имеет к этому необходимого живого отношения".
(1856 г. Окт. 6-го). "Ныне у нас Казанский праздник, обретение мощей Святителей Гурия и Варсонофия94. Проповедь ныне была о том, отчего огонь пожара коснулся нетленных останков Казанских Святителей. Не могло этого случиться (говорит о. Феодор в проповеди Аристова {Аристов Ник. Як.-- впоследствии проф. Нежинского лицея.}) без особенного попущения Божия, и невозможно, с другой стороны, чтобы Господь восхотел отнять у Святых начаток их небесной славы без особенного на то соизволения самих Святителей. Но как в будущей жизни развивается с особенною силою то преимущественно направление, которое человек получил здесь, на земле, то и у Святит<елей> Гурия и Варсонофия та же любовь к Казанскому краю, которая здесь отличала их, та же любовь, без сомнения, заставила их принести в жертву Правосудию Божию начатки своей славы, в умилостивление Его гнева на грехи, за которые Казани следовало понести наказание. Подражая любви Христовой, они умолили Господа, чтобы Он на них отвратил часть наказания, назначенного их любимому краю; по той же, конечно, любви, мощи великих защитников православия, каковы, например, <мощи> Иоанна Златоуста, Афанасия Великого, Николая Чудотворца, разделяют на Западе плен христиан под игом мирского духа преобладания, мертвящей буквы католичества96; а с другой стороны, служат несомненными залогами будущего освобождения Запада из-под ига мира сего опять в свободу истинных чад Христовых. Вот вам образчик проповедей о. Феодора. Редко бывает, чтобы они имели риторическую правильность плана: и очень часто они так тесно приспособлены бывают к месту, времени и лицам, что к другим местам неприложимы; такова, например, была прошедшая проповедь, 2-го числа, когда мы праздновали победу православия над царством магометанским -- взятие Казани96. Проповедь была о том, как мы должны совершать победу над духовным магометанством, которое очень распространено между православными и к которому, говоря по совести, я должен отнести себя. Говоря о различных вероисповеданиях в классе, о. Феодор показывал дух их и силу каждого, которые могут невидимо прирождаться и к тем, которые исповедуют веру христианскую и православную. "А ведь уж Господь-то, -- прибавлял он, -- будет судить в силе и истине не по наружности, а по духу; кто по душе-то язычник, тот на суде-то Христовом и будет поставлен с язычниками, кто иудей -- с иудеями, если католик, протестант -- с ними и осудится". Прошедшая проповедь была обращена к тем, которые приготовляются обращать магометан в православие. Если бы я здесь, в Академии, никого и ничего не слыхал, кроме о. Феодора, и тогда я стал бы благогодарить Господа, что Он привел меня на четыре года в Казанскую академию".
(1856 г. Окт. 7-й д<ень>). "На октябрь вчера о. инспектор дал уже предложения. Предложения нетрудны -- потому что составляют только повторение того, что он говорил в своем "Введении в богословие", -- это отрицательные доказательства православия, или опровержение прочих религий; именно: 1) о несостоятельности человеческих, не утвержденных на вере во Христа Бога-Слова знаний; 2) о лживости новоиудейства, язычества и магометанства; 3) о лжи папства и новопреобразовательных исповеданий христианства на Западе; и 4) о лживом духе русских расколов. Как ни обширны кажутся каждое из этих предложений, но если смотреть на них с точки зрения о. Феодора, если в рассуждении изложить то, что он говорил, чего, конечно, он от нас и требует, то каждое из них выйдет не больше двух листов. Он опровергал дух каждого верования, не входя в подробное разбирательство догматов. Теперь читает он нам, уже читает, а не говорит, положительные доказательства православия, тоже весьма своеобразно; но об этом после, когда выслушаем до конца. Эх! если бы время, время!.. списал бы, кажется, все, до последней строки о. Феодора".