(Апр. 20-го -- пятница Пасхальной недели). "По тому случаю, что ныне празднуют Живоносному Источнику80, у нас вчера была вечерня и заутреня в 7 часов вечера, чтобы лучше могли успеть -- кто желает -- из тех студентов, которые были уволены на вечер в город. Обедня ныне тоже была в 7 часов; служил о. Феодор; а вечером в 4 часа была вечерня и -- последняя (!) пасхальная заутреня. Грустно расставаться с Пасхой! хотелось бы, чтобы она продолжалась еще; но -- мы не умеем праздновать"; намек умолчания на какие-нибудь обстоятельства, обнаружившие недуховное празднование.
(1856 г. 28 и 29 апр.). "Твою картинку, К.81, я все еще не отдал Прокофию; я ныне редко его вижу; он уже не живет у о. Феодора; наконец и о. Феодор убедился, что Прокофий мешает ему, и еще перед Страстной неделей Прокофий опять сошел жить в кухню".
(1856 г. Мая 11 и 13-го). "Несмотря <на> то что на этой неделе было два праздника сряду, -- мы не хотели терять майской недели без рекреации82, тем больше что в середу дали рекреацию в семинарии; а по нашему замечанию, в прошедшем году у нас всегда давали рекреацию на другой день после семинарской. Отправили в середу, после вечернего чая, старшего дежурного к о. Феодору, чтобы он попросил за нас о. ректора, и рекреация была с вечера же получена. Меня попросил к себе о. Вениамин читать опять перевод Бл. Феофилакта83, и я просидел у него до ужина и потом опять после молитвы -- часов до 10 с половиной. При этом о. Вениамин высказал мне, что о. Феодор обо мне такого мнения,что я большой формалист (признаться сказать, мнение о. Феодора очень справедливо! во мне гораздо больше формы, чем содержания!). О. Вениамин говорит, будто он только так заключает из некоторых слов о. Феодора; но я думаю, что о. Вениамин и проговорился именно под влиянием слишком живого впечатления: я думаю, что о. Феодор именно только что перед тем высказал ему такое мнение обо мне, потому что перед тем только был у него о. Феодор и они составляли ведомость о поведении студентов, т. е., конечно, о. Вениамин писал, а о. Феодор подписался; вероятно, при этом-то случае и было слово обо мне и о. Феодор высказал свое мнение, тем более что при ведомости в числе студентов, особенно отличных по поведению, было и мое имя".
Знал бы о. Вениамин, как этот самый Лаврский, которого -- видимое дело -- он только что защищал пред о. Феодором при составлении ведомости, недавно, в предыдущем письме к родным, аттестовал его самого -- о. Вениамина! Я писал: "Право! как всегда, прекрасно принимает меня о. Вениамин! -- с каким радушием и откровенностью! впрочем, он со всеми откровенен более или менее, потому что -- болтлив немного. Но, признаюсь, мне довольно смешно бывает, когда они жалуются мне друг на друга, например о. Григорий на о. Вениамина, о. Вениамин на о. Григория и т. п.".
В это время начались уже со стороны ректора и о. Вениамина зазывания, а со стороны о. ректора и довольно настоятельные увещания меня, 20-летнего юноши, к принятию монашества. Теперь я думаю, что на этот раз о. Вениамин не просто "проговорился", как писал я, а не без намерения допустил эту маленькую измену служебной тайне их инспекторских совещаний; он замечал уже, что я ухожу из-под воздействия их монашеской среды и перехожу на сторону о. Феодора. Здесь и высказалось желание расхолодить отношения мои к о. Феодору разглашением, что он -- о. Феодор -- не очень-то лестного обо мне мнения.
(1856 г. Мая 19 и 20-го). "На этой неделе у нас было две рекреации; одну о. Феодор нам выпросил во вторник; я был у обедни на кладбище: там же был и о. Феодор; после обедни он пригласил меня походить с ним по кладбищу; разделил со мной свою просвирку и часа полтора говорил со мной о поминовении усопших; впрочем, это было только темой, а говорил он большею частию вообще о духе, о том, что не надобно ограничивать ее <так!> одним только буквальным пониманием и исполнением чего бы то ни было; а потом уже -- о духе и силе поминовения по усопшим. Говорят, на листе, который представляют при окончании каждого курса наставникам, -- с запросом: желают ли они продолжать службу? -- о. Феодор подписался ныне, что не желает". (В четверг на той же неделе.) "Возвращаюсь я от о. Вениамина, а у нас уж получена рекреация; сначала студенты обратились, конечно, к о. Феодору, но о. Феодор сказал, что ему уж стыдно просить о. ректора; подите, попросите сами и скажите, что я с своей стороны благословляю; о. ректор тоже благословил и..." (далее идет описание того, как я воспользовался этой рекреацией).
"Я Вам давно собирался написать, да еще доселе все не написал; мы ныне усердно поминаем Пасху" (писано было пред отданием84). "Как-то раз еще, должно быть в первых числах мая и едва ли не по случаю рекреации, студентам... (некоторые из них были в восторженном состоянии) -- студентам не захотелось читать вечернюю молитву; вздумалось помянуть Пасху, и они запели: "Да воскреснет Бог!" Но порядок тотчас был восстановлен, и стали читать, по обыкновению, вечерние молитвы; только, должно быть, это услыхал о. Феодор {"Широкие трубы, которыми тепло расходилось по всему зданию из подземного этажа, где были устроены амосовские печи, делали из академического здания своего рода курьез в акустическом отношении: в нижнем этаже -- в квартирах ректора и инспектора -- слышно было то, что делалось в самом верхнем, в номерах студентов".}, пришел к нам на молитву (а уж он не бывал на молитве, кажется, с самой масленицы). И после молитвы велел пропеть: "Да воскреснет Бог!" С тех пор всегда вместо вечерней молитвы поют "Пасху", и о. Феодор не пропускает почти ни одной молитвы. Прежде "Пасхи" поем канон (одни только ирмосы86) и потом уже "Пасху", а иногда о. Феодору вздумается, и он велит пропеть еще "Первый час". При этом мне вот что приходит на мысль: какой ужасный ропот поднялся бы, если бы подобное прибавление к молитве велел сделать о. Вениамин или даже о. Серафим! а у о. Феодора никто не вопиет при таких случаях; никто почти не вопиет даже и тогда, как он, например, продерживает студентов в классе лишних полчаса, заговорившись о каком-нибудь предмете. Все его очень любят".
Это желание о. Феодора, чтобы студенты вместо чтения вечерних и утренних молитв пели пасхальные песнопения, пока пение это продолжается в Церкви, т. е. до самого отдания Пасхи, я объяснял себе тогда просто желанием его самому получить духовное удовольствие; теперь же я думаю, что тут была другая причина: услыхав, что однажды студенты сами вместо чтения запели молитву, о. Феодор принял это за указание, что их молодым душам, настроенным более к благодушию, чем к покаянному сокрушению духа, каким проникнуты все почти молитвословия Церкви Православной, -- больше подходит торжественное пасхальное пение, чем монотонное молитвенное чтение, -- что в пении может найти себе выражение не только потребность облегчить утомленную над конторкой грудь глубоким вдыханием и широкой волной торжественных звуков, но и потребность собственно-религиозная, тогда как чтение будет выслушиваться или выстаиваться студенческой массой чинно, прилично, но совершенно безучастно и -- следовательно -- лицемерно. Одним словом, этим распоряжением о возможно широкой замене чтения молитв, требуемого академическим уставом, пением молитвы о. Феодор приводил в исполнение завет Апостола: "Скорбит ли кто из вас, пусть ищет себе облегчения в молитве; благодушествует ли кто, пусть выражает свое настроение в пении псалмов" (Иак. V, 13).
(1856 г. Июня 1-го). "Вчера вечером уже после молитвы пришел я к о. Феодору (раньше его не было дома), просить позволения -- сходить к обедне". (По случаю дня Ангела -- на что увольнение всегда давалось без отказа тем, кто просил о нем.) "Он отпустил с большим удовольствием и посоветовал сходить в Казанский монастырь86; но я сказал, что располагался было идти в Спасский монастырь" (где лежат мощи Святителя Варсонофия87), "потому что в Казанском очень много служат молебнов". "И это -- хорошо, -- сказал о. Феодор, -- к Святителю Варсонофию сходите, помолитесь у него; а к Владычице-то все-таки зайдите, помолитесь Ей перед новым-то годом".
"Завтра Нафанаил Петрович {Соколов, профессор философии.} хотел спрашивать всех по билетам, приготовленным для экзамена; можете понять, какой ужас возбуждало во всех такое намерение: отвечать Нафанаилу Петровичу -- не то, что отвечать на экзамене, где можно врать сколько душе угодно, лишь бы выходило складно; притом на экзамене отвечаем билеты -- каждый из своей части, а тут!.. Все не знали, что и делать. Как вдруг... о, вожделенная весть! -- о. Феодор выхлопотал увольнение от классов! Он и вчера просил о. ректора; о. ректор сказал, что уволит на следующей неделе. Но о. Феодор был так добр, что хотел поговорить ему еще, и -- вот... кончились классы, кончен младший курс..."