"Еще; вчера разговор коснулся как-то монашества, и о. инспектор, взглянув на меня, вдруг спросил: "А что, Лаврский, вы пойдете в монахи?" -- "Нет, Ваше Высокопреподобие", -- отвечал я, покачав отрицательно головой. -- "Ах, батюшка, не говорите так, -- прервал он меня, схватив за руку, -- говорите: как Бог устроит! Как нам знать, что будет? Может быть, после такое желание будет, что и удерживать будут, да все превозможет это желание. Нет, не говорите так".
Потом он коснулся Филарета и сказал: "Вот это -- идеалисты! Ах, нет! впрочем, я уж много сказал!" -- прибавил он. (А разговор, прежде предложенного мне вопроса, был тот, что монашество не есть какой-нибудь идеализм.) "Вот и в проповедях-то его, -- продолжал он, -- как где созерцание выспреннее, ну так так превосходно! а вниз-то он уж и не спускается или, если и спускается, так уж только разит!.. Это -- оттого, что Истина-то, постоянно пренебрегаемая нами, приняла судящее направление; так Она и проявляется в служителях-то Своих"". Должно заметить, что в устах о. Феодора слово "идеалист", "идеализм" было словом не одобрения и похвалы, а -- осуждения и порицания; потому что идеализм он противополагал не материализму, а реализму, и называл идеализмом забвение и пренебрежение действительно существующего или намеренное его порицание -- своего рода евтихианство106, следовательно, заблуждение в области веры и мысли и практический грех горделивого презрения к воспринятой Господом нас ради человеческой телесности.
(1856 г. Дек. 7-го). "Вечером, в 6-м часу, я пришел к о. Феодору, который уже ожидал меня. Отпустив своего Кирилла, он один пил чай. Я выпросил для него у о. эконома лошадь, потом налил себе и ему по стакану чая. Между тем он взял со стола книгу пророчеств Иезекииля (в русском переводе106) и почитал немного. Очень хорошо бывает слушать, когда он читает; всякое слово получает особый, новый смысл, который, видимо, относится не к одному древнему Израилю. В 6 часов мы отправились и вскоре были у подъезда; дом не очень далеко от Академии. Когда мы вошли в залу, все почти семейство поднялось с дивана навстречу о. инспектору. Я шел за ним, несколько в стороне, на благородном расстоянии. О. инспектор отрекомендовал меня; его усадили на диван, мне предложили один из стульев, стоявших около переддиванного стола"... Часов в 8 приехала гувернантка107 с детьми из гостей от какого-то маленького именинника... "Часов до 8 мы сидели все вместе вокруг стола, кто -- с работой, кто -- без работы; в числе последних была Софья Дм. {Только что описанная выше в письме мать учеников -- С. Д. Корсакова, родная сестра Конст. Дм. Кавелина.}, которой, как она призналась мне, бывший о. ректор наш -- Парфений дал заповедь -- не работать по праздникам, а о. Феодор к ней прибавил другую -- не злословить по праздничным дням... Митеньке сказали, чтобы он показал мне свою комнату, и мы, в сопровождении Нат. Ив." (гувернантки) "отправились наверх. Вскоре туда же пришли и другие, кроме старичков" (самого Корсакова и приезжих -- брата его и тетушки), "и тут еще посидели до 9 часов"... А между тем, пока мы были там, о. ректор присылал уже за мной, нетерпеливо желая узнать о результате нашей поездки.
На другой день в 11 часов явился к нему и передал все, о чем мы переговорили. Он дал мне несколько общих наставлений и в заключение прибавил: "Я уверен, что вы, конечно, не станете преподавать там никаких этаких фанатических мыслей... апокалипсических бредней". Понятно, о чем это говорилось. Я отвечал: "Если я на что смотрю как на фанатическое, Ваше Высокопр<еподобие>, так уж того, конечно, не стану внушать другим". Таков, оказывается, в это время был взгляд ректора Академии -- Агафангела на о. Феодора, взгляд, который он не находил нужным прятать и от студентов.
(1856 г. Дек. 21-го д<ня>). "О. Феодор надеется, как видно, что я проведу его направление в свежую, еще нетронутую душу моих учеников так, чтобы оно послужило началом их будущей душевной жизни. Тогда как и люди с академическим образованием, с суммой стольких понятий, едва могут найти в ученом даже языке слова для передачи его идей друг другу. Конечно, всего этого не было бы, если бы мы не понимали только, а -- прочувствовали и прожили сами то, что хотим понять; тогда и сами поняли бы лучше, и другим сумели бы передать".
"На прошедшей неделе мы были еще с середы уволены от классов для приготовления к экзамену. О. Феодор, который не успел сказать нам о всем, что мы должны были повторить к экзамену, с нашего согласия хотел прийти к нам в первый номер и до<с>азать неконченное, чтобы не делать классов после того, как мы получили увольнение от них. Разумеется, мы изъявили свое согласие, и в четверг в 11 часов мы собрались в первый номер и уселись -- человек 15 на диване {Это были 2 дивана, соединенных вместе, с общей стенкой, но без разделяющей их боковой ручки.}, прочие -- на табуретках. О. инспектор толковал с нами от половины 12-го до половины 2-го. Мне не раз на прошедшей и на этой неделе случалось просиживать у него по вечерам. Один раз -- в середу -- накануне первого класса у Корсаковых я просидел у него до 11 часов; через день, в пятницу, он призвал меня после ужина спросить -- был ли я у Корсаковых, и проговорил до часа; потом, как будто в награду за бдение, разделил со мной оставшиеся у него два яблока. В понедельник на этой неделе, когда я и чередной по кухне пришли к нему с журналами, он разбирал сочинение этого чередного и продержал нас до 12 часов. Потом опять, частию -- в награду за стоянье, частию -- чтобы утешить чередного, обескураженного разбором сочинения, вынес нам по яблоку и по кисти винограда. Сколько мне приводилось слышать, он вообще делал не очень лестные отзывы о сочинениях наших; но москвичу, который перешел в Академию нашу, говорят, сказал, что здесь пишут сочинения лучше, чем в Московской академии; то же говорил он и в прошедший курс". Москвич, о котором здесь поминается, -- Н. Ф. Глебов, рязанец.
(1856 г. Дек. 25/28-го д<ня>). "Вызванный Вашим письмом, я вздумал изложить Вам вкоротке все учение о. Феодора; только, если Вы встретите в чем-нибудь сомнение, приписывайте это, пожалуйста, моему изложению, а не самому о. Феодору; долговременным опытом научились мы, что, излагая его мысли, редкий из нас не впадает в какую-нибудь погрешность или ересь, которые ему беспрестанно приводится исправлять в наших проповедях и сочинениях. Иного я и сам почти еще не понял или -- лучше -- понимаю только одним умом; тем более не можете понять Вы в моем изложении -- многого. Но многое поймете и Вы, маменька, даже без привычки к ученому языку; особенно утешительна и, быть может, особенно для Вас, маменька, которая так тяготитесь житейскими обстоятельствами, будет утешительна та часть учения о. Феодора, что он не разрывает жизни духовной с жизнию мира и света, но в самих житейских делах указывает возможность постоянно быть на службе Божией, как бы перед Богом, так что принимать какого-нибудь скучного гостя или припасать для других -- испить и покушать, -- выходит одно и то же, что молиться или заниматься богомыслием. По его мысли, все, даже до последнего приличия, до обычного бессмысленного вопроса о здоровье, должно быть основано на Христе" {Изложение учения о. Феодора, должно быть, составляло приложение к письму и не сохранилось.}.
"Я очень рад, что письмо о моем здоровье и леченье привело Вас к преданности воле Божией; это лучшее и одно только постоянно верное средство против огорчений; дай-то Бог нам с Вами привыкнуть к постоянному пользованию этим лекарством. Правда и то, что слова о. Феодора часто служат для меня успокаивающим средством; он, как искусный лекарь, напоминает и указывает в леченье; но немного могли бы Вы понять, если бы слушали его самого; надобно иметь долговременную привычку к его языку, чтобы понимать, что говорит он, и мысленно дополнять пропуски в его словах, которых он сам не замечает".
"После всенощной" (на 3-й день Рождества Христова) "спросил меня к себе о. инспектор, чтобы я растолковал его Кириллу -- где живут Корсаковы. Он спросил, был ли я у Корсаковых на празднике, и узнав, что я не был, присоветовал непременно сходить на другой день поутру; а вечером -- само собой -- обещался быть у них со мной в другое время. О. инспектор оставил меня и на время ужина, сказав, что я хоть так посижу, если не буду ужинать" (мне запрещено было врачом и ужинать, и пить вечерний чай), "а потом было заметил, что, вероятно, один раз можно нарушить правило, но я отказался от ужина, а изъявил желание съесть только кусок пирога. Таким образом, мы поужинали вместе; после ужина о. инспектор велел подать тарелку винограда, хотя сам его почти вовсе не кушал, потому что, как говорил он, на днях почувствовал от него как будто лихорадочные припадки. От о. инспектора я воротился почти в 11 часов".
"В свободные часы занимаюсь переводом с славянского, о. инспектор дал на Святки студентам, чтобы желающие перевели на русский язык с славянского рукописное сказание о чудотворной иконе Божией Матери, которую к нам приносят из Седмиозерной пустыни108. Все сказание 23 листа. О. Феодор намерен издать наш перевод особой книжкой в пользу пустыни, чтобы это было вроде пожертвования со стороны студентов нашей Академии".