(1856 г. Дек. 28 -- 1857 г. Яне. 4-го). "В пятницу <28-го> поутру мы встали в 9 часов, и то некоторые пришли на молитву в шинелях; так мы начали собственно вакацию, дни без ученья и без службы. Напившись чаю, я пошел явиться к о. инспектору, потому что накануне ни разу не мог застать его, чтобы по его приказанию явиться ему по возвращении от Корсаковых. До 10 часов он еще молился; а между тем, кроме меня с дежурным К., его уже ожидал в прихожей какой-то маленький именинник с приношением булочных хлебцев, конечно, не бескорыстным. О. инспектор оставил нас попить с ним чаю. При нас приезжал к нему с визитом один из соборных священников; беспрестанно приходили и другие лица, поминутно отвлекавшие о. инспектора, пока не пришел с визитом о. ректор и уволил нас своим приходом".
(31 дек.). "Ныне о. инспектор вздумал сделать у нас праздник; вчера дал регенту 3 целковых денег, чтобы он купил лакомств, и обещался прийти к нам поутру часов в 10 -- слушать певчих и музыку. В 1-й номер перенесли гусли, певчие уселись вокруг одного стола, слушатели, которых тоже набралось немало, -- на другом диване; пришел о. инспектор, и у нас составился инструментальный и вокальный концерт; то пели, то играли разные пьесы, разумеется, духовного содержания, а в заключение пропели с аккомпанементом гуслей: Боже, Царя храни! Концерт продолжился до половины 12-го. Я думал, что тут надобно будет присутствовать всем; а после увидал, что напрасно не ушел к обедне в Воскресенскую церковь, где обедня должна была начаться часов в 10. Не знаю, что со мной в нынешнюю вакацию; самому себя стыдно: вот уже прошло сколько времени, а я еще нигде не бывал в городе у обедни: отчасти в этом виновато ослабление дисциплины, по милости которого <так!> мы встаем в те дни, когда у нас не бывает службы, все около 9 часов".
(1857 г. Янв. 4-го). "Вчера вечером уже почти в 9 часов мы" (я и о. ректор, от Корсаковых) "отправились; сначала о. ректор отъезжал в соборный дом" (где в чьей-то свободной квартире он временно жил тогда, все ища себе убежища от сухости воздуха в академической квартире вследствие амосовского отопления) -- "сначала о. ректор отъехал в соборный дом, и я с ним; потом из соборного дома в Академию, на ректорской паре в ректорской повозке отправился бочонок о. ректора за водой, и я с ним" (академический воздух был вреден, академический же колодезь славился своей вкусной и здоровой водой); "я сидел, а он стоял подле меня и -- очень смирно. Но когда мы с бочонком из соборного дома прибыли в Академию, было уже половина 10-го, и у нас отходила молитва. Я явился к о. инспектору; он принял меня с улыбкой, как будто я возвратился в свое время и пришел с молитвы; что было бы, подумал я, если бы это случилось при о. Серафиме! да при нем этого и не случилось бы; при нем я ушел бы поскорее пешком и не стал бы ждать, когда о. ректор вспомнит, что мне пора домой. Меня просили непременно приезжать опять, когда будет у них о. Феодор; а если он приедет с о. Григорием, то приходить хотя пешком".
Чтобы показать, как различно было отношение общества к великолепному и важному ректору Академии Агафангелу и к смиренному маленькому монашку о. Феодору, приведу из этого же письма выдержку о посещении о. ректором семейства корсаковской гувернантки, ее матери и сестер, помещавшихся в антресолях корсаковской же квартиры. "Вскоре туда пришел и о. ректор, Антонина, что ни сидел он у них, не переставала мистифицировать его, навязывая себе различные недостатки и пороки, против которых о. ректор с самым важным видом читал ей наставления, а она выслушивала их с лукаво-смиреннейшим видом, а иногда, когда о. ректор подтверждал ей: "Помните же это! слушайте же! не забывайте!" -- она, пригнув головку на сторону, приговаривала: "Запишу... непременно запишу, право! запишу!.. не забуду!" Удивительно только одно: как о. ректор мог не понимать, что над ним шутят, когда, например, Антонина" (она была младшая из сестер) "жаловалась ему, что старшие сестры ее не уважают и прочее тому подобное. Между тем, не подумайте, чтобы над о. ректором смеялись; нет, его любят и уважают от всей души; одна из сестер даже его духовная дочь".
Ну, "шутить над" кем или смеяться над кем -- это уже слишком тонкое различие! Еще через несколько страниц, в том же письме: "Наталья Ив." (гувернантка) "один раз сказала, что она о. инспектора любит еще больше, чем о. ректора; в разговор как-то вмешались дети, и Софья Дмитриевна заметила им, что любить надобно всех равно". Этот случай я сообщал в письме как пример фразерства, шокировавшего меня тогда в этой семье.
(1857 г. Января 12 и 13-го). "Во вторник у нас начались классы; но, по московскому обычаю, довольно лениво; только о. Вениамин, по неизменной своей пунктуальности, продержал нас свои полтора часа; а о. инспектор только поздравил с Новым годом. В Московской академии есть обычай, что первые классы делает каждый наставник не долее получаса: оттуда этот обычай перешел и к нам".
"О. Феодор в субботу начал нам читать о творении, свои записки на первую главу Кн. Бытия, которые я брал у о. Григория. Что-то Вы напишете мне о моем изложении его мыслей. Какой-то камергер Лукошкин109 просил дозволения слушать его лекции; кажется, это дело оставили до усмотрения Преосвященного {Преосвящ. Афанасия, приезд которого тогда ожидался.}. Расположение о. ректора к о. инспектору, кажется, довольно сильно изменилось; может быть, по поводу одного догматического вопроса на прошедшем экзамене, в решении которого о. ректор зашел против Св. отцов и даже против нашего учебника, а может быть, и -- еще вероятнее -- по следующему случаю. О. ректор выпросил у о. Феодора его толкование на Апокалипсис для прочтения и потом дал -- наскоро, под строжайшей тайной -- списать, причем платил чрезвычайно дорого за каждый лист; однако о. инспектор как-то узнал это и второй половины своих записок уже не дал даже и для прочтения".
(1857 г. Янв. 20/24-го). "Возвратясь домой, я передал о. инспектору просьбу Корсаковых" (найти из студентов еще законоучителя для детей одного семейства из круга знакомых Корсаковых) {Могилатовых.}, "он сказал: надо Павлова {А. С. Павлов -- после известный канонист, профессор Московского университета.}. Но вскоре он это оставил и занялся своим отчетом о Симбирской семинарии (еще по ревизии). Высказывал мне свое горе -- что ему хотелось бы в отчете изложить подробнее то, что он заметил хорошего в Симбирской семинарии и чего он особенно желал бы от нее, а о. ректор требует, чтобы отчет был изложен в более общих чертах. Он прочитал мне и часть своего отчета; дело шло, конечно, из-за учебной части: о. инспектор хотел выставить на вид, что в Симбирской семинарии, по его замечанию, и светские науки стараются утвердить на начале Христовом... Но это дело -- сторона! Не совсем благосклонное расположение о. ректора к о. инспектору, быть может, еще более усилено припиской прокурора {Обер-прокурора Свят. Синода Александра Петр. Толстого.}, который, в ответ на адрес, посланный к нему от лица Казанской академии, в конце письма своего упомянул, что он с особенным удовольствием вспоминает о назидательной беседе о. Феодора. Говорят, в Москве, в доме этого самого гр. Толстого, провел последние дни свои Гоголь110; здесь-то, вероятно, и был случай сойтись Толстому и о. Феодору. От 7 часов я просидел у о. инспектора до 9".
(1857 г. Янв. 30-го -- 3 февр.). "В воскресенье, когда Павлов, заключая условие с Могилатовыми, явился к о. инспектору с известием, о. инспектор предложил ему на выбор портреты Государя и Государыни, которые были приложены при календаре; Павлов выбрал себе портрет Государыни; а Государя Императора о. инспектор поручил ему подарить мне. Я очень рад был, что мне достался портрет Государя Императора. Этакий, право, добрый о. Феодор!"
"Говорят, о. ректор представил о. инспектора к ордену "за великое нравственное влияние на воспитанников Академии". Это символ примирения. А о. Феодор представляет к ордену о. Серафима".