"О. Феодор рассказывал, как встречали Преосвященного: Виктор Петр. {В. П. Вишневский -- кафедральный протоиерей.} говорил ему речь, в которой напомнил, как некогда, после того как восхищен был Илия, сыны пророческие встретили Елисея и поклонились ему до земли; так и мы, Владыка, продолжал он, если и не повергаемся пред тобою на землю, то повергаем пред тобою наши...111 и пр. и пр.; Преосвященный тоже отвечал речью: отцы святые, -- говорил он, -- представитель ваш напомнил нам, как сыны пророческие, встретив Елисея, приветствовали его поклонением; так и мы сделали -- и поклонился своей пастве в землю. Потом поучил их еще необходимости смирения и заключил увещанием -- да любим друг друга 112. Видно было, что он говорил от сердца".

Опишу Вам гощенье нашего Преосвященного в Казани, потому что он промелькнул у нас не больше как гостем. Я уже писал Вам, как он, в первый же день по приезде, дал своей пастве урок смирения. Только о. инспектор, который передал мне этот рассказ, смягчил его, вероятно, чтобы не ввести слушателей в осуждение; Преосвященный прямо сказал: вы мне не кланяетесь, так я вам поклонюсь, и потом продолжал речь "о смирении", это было на открытой паперти собора. Речь Викт. П. с ответом Преосвященного наделала, конечно, много шума в городе; а Викт. Петр, хочет еще ее отпечатать в "Казанских ведомостях" {Губернских, вероятно, потому, что других периодических изданий тогда в Казани еще не было.}113. Так, и Преосв. Афанасий и о. Феодор и не думали смотреть на этот обмен речами как на случай маленького скандала, как на выражение желания со стороны Преос-вящ<енного>, чтобы духовенство являлось к нему, по старине простиралось пред ним. О. Феодор отнесся к этому совершенно просто и серьезно, не как к тенденциозному "уроку смирения", а как к искреннему выражению архипастырского смирения. Он знал Преосв. Афанасия еще по службе его в Тверской семинарии, в должности ректора114. После и казанская паства имела время убедиться, что Преосв. Афанасий был человек крайне простой и совершенно неспособный руководиться в своих поступках какими-нибудь задними мыслями.

Теперь уже не помню, в этот ли свой проезд через Казань на пути из Иркутска в Петербург или, что вероятнее, по возвращении уже из Петербурга, Преосвящ. Афанасий посетил Академию и обошел квартиры начальствующих в ней; не понимаю, как могло случиться, что такое событие в нашей академической жизни не помянуто в моих письмах. Быть может, это было перед самым отпуском на каникулы и потому не попало в письма. Преосвященный Афанасий, несмотря на свою массивность и грузность, был очень быстр во всех своих словах, приемах и движениях. Так, и делая, так сказать, визиты начальникам Академии, он пробежал по их покоям. По крайней мере, у о. инспектора он даже и не присаживался. Из передней вступил в небольшое зальце, из которого дальше прямо против входной двери была дверь в кабинет; а от кабинета перегородкой не доверху влево была отгорожена полутемная спальная. Если прибавить, что от передней отгорожена была небольшая узкая столовая тоже перегородкой не до потолка, чтобы несколько осветить переднюю, получавшую свет только чрез двери из зала и из столовой, то вот и вся монашеская квартира инспектора Академии. Преосвященный Афанасий, шагнув из залы в кабинет, заглянул и влево, в полутемную спальную. В ней оказалось только у правой стены низенькая железная кровать, на которой переживал о. Феодор периоды моральной прострации сил духа под давлением каких-либо огорчений, а у стены прямо против двери кивот116 с образами, горящая пред образами лампадка и Евангелие, лежащее на нижней половине кивота. Окинув все это своим орлиным взглядом, Преосвященный Афанасий сказал: "Библиотека у тебя хорошая! славная библиотека!" Его, как видно, поразило это полное отсутствие у академического профессора и фолиантов в пергаментных переплетах, и современных немецких богословов; и своим восклицанием он хотел выразить полное свое сочувствие методе профессора готовиться к лекциям не многочтением, а молитвою и размышлением.

(1857 г. Февр. 14/19-го). "О. инспектор в середу после обеда" (это было на масленице) "уехал в деревню к помещику Леонтьеву с двумя его племянниками, студентами университета, и пробудет там до субботы. Должность инспектора исправляет теперь о. Диодор, и -- надобно правду сказать -- довольно снисходительно, за большим не гонится: были бы только к ужину все налицо. Потом у нас обед бывает только на двух столах вместо четырех; студенты -- кто в городе на блинах у знакомых, кто в театре на утренних спектаклях".

(1857 г. Февр. 23/27-го). "Вечер середы" (на первой неделе Великого поста) "я провел у о. инспектора. Я пришел было к нему просить позволения избрать особого духовника, который бы мог быть не только свидетелем моего исповедания, но и моим руководителем в духовной жизни. О. Феодор посмотрел на меня и потом сказал: "Батюшка! не пренебрегайте Господом-то!" Обняв меня, он стал ходить со мной по комнате и, не отказывая прямо в моей просьбе, показал мне сначала, что она неразумна, а потом довел и до того, что я сам увидел, что именно было в ней оскорбительного для Господа. "А кого бы вы думали себе избрать?" -- спросил он потом меня; я отвечал, что хотел было просить о. Василия Лаврова принять на себя обязанность быть моим духовным отцом. (Я незнаком сам с этим священником, но знаю его и слышал о нем довольно от разных лиц; он здесь законоучителем при первой гимназии, хотя и не был в Академии.) Наконец о. Феодор показал мне опасность, какой я мог подвергнуться чрез собственный выбор духовника, и после того уже сказал: "Как хотите; если угодно, так я позволяю". -- "Нет, В<аше> В<ысокопреподобие>, -- отвечал я, -- теперь я уже не имею никакого и желания"". (Эта опасность, о которой предупреждал меня о. Феодор, я помню, выражена была им в таких словах: "А что как избранный-то вами духовник поведет вас от Господа-то Иисуса Христа к Иоанну Крестителю?"). И затем я продолжал в письме своем: "Что это за сила убеждения в словах этого человека! слово его живо и действенно 116; великая милость Божия, что я попал под его руководство; я именно смотрю на него как на своего авву117, который умеет разъяснить все "помыслы", который иногда разоблачит для тебя такие сокровенные тайны твоей души, которых ты и не подозревал в себе. Беседа об исповеди продолжалась, должно быть, около полутора часа. В это же время о. Феодор высказал несколько замечаний своих на Великий Канон. Что особенно поразительно и привлекательно в его учении, так это то, что у него получают полную силу, буквальное значение, такие предметы, которые мы привыкли считать только аллегориею, применением, объяснением только для успокоения ума. Его учение -- его учение, скажете вы; это подозрительно! что за новое учение? аще мы или ангел с небеси благовестит вам паче... 116 нет, не новое учение; я говорю его только потому, что от него только нам удается слышать его; это -- учение самое древнее, только ныне нынешними учителями почти вовсе забытое; а у Святых отцов находим его в полной силе; когда читаешь Макария Египетского, Ефрема Сирина и других отцов, писавших "о совершенном христианстве"119 творения аскетического содержания, то у них находим все то, что слышал я у о. Феодора, и -- без его уроков -- ни за что не понял бы этих творений. Еще на первом же году мне привелось прочитать (для рассуждения) книгу св. Максима Исповедника "О любви"120; помню, тогда же меня поразила мысль: как так ныне не учат ничему подобному? то ли уж ныне христианство? а необходимо было принять одно из двух: или признать Св. отца мечтателем, или признать, что нам многого не говорят из того, чему учили Св. отцы. Разность между творениями отцов-аскетов и взглядом о. Феодора -- та, что у Св. отцов все эти мысли приноровлены исключительно к монахам, оставившим все земное, а о. Феодор указывает, как -- и не оставляя житейских отношений -- можно жить христианином истинным. Но все это для Вас общие отзывы, которые не могут быть понятны и потому -- не могут быть занимательны; виноват! позабылся. После того о. Феодор поговорил со мною о разных других предметах, и я оставил его, уже когда было 20 минут 12-го".

"Первые слова, которыми встретил меня духовник, были: "А я уж думал, что вы не придете ко мне, что вы кончили курс"". (Он мог подумать, что меня уже нет в Академии, потому что исповедоваться мне пришлось почти после всех.) "Эти слова были прямым ответом на главную мысль мою, что, вероятно, отец мой духовный не мог меня даже и упомнить между множеством своих духовных детей, которые к тому же, вероятно, все так похожи один на другого. "Так вы, батюшка, не забыли меня?" -- спросил я. "Как забыть! вот только имя-то позабыл, -- мудреное такое". В этих словах, и притом в такое время, -- я не мог не видеть прямого ответа на мое сомнение и мою предшествовавшую просьбу".

"Когда я в воскресенье, пришедши от вечерни, поднимался вверх с моим чайным ковчежцем из столовой, в коридоре среднего этажа меня встретил и остановил о. инспектор; он внимательно и в различных, изменяемых выражениях, спрашивал меня, не ощутил ли я после исповеди хоть какого-нибудь лишения или недовольства, тем т. е., что не сделалось так, как мне хотелось касательно избрания духовника. Я отвечал, что мне после того не приходило уже и мысли подобной. "Ну, слава Богу!" -- сказал он после долгих и настоятельных расспросов, разноображивая свои слова: "А мне ныне за обедней пришла эта мысль, что ведь надобно опасаться, чтобы не дать места духовному своевольству, да также -- чтобы и не сделать духовного насилия; ведь и у души-то тоже есть своего рода духовные инстинкты, подобно тому как у телесного организма бывают иногда свои требования"... Я рассказал ему слова, которыми встретил меня духовник. "Вот, вот, батюшка! Это вам Кто сказал?.. Еще и не это услышите, как станете прислушиваться-то; такие будут случаи, что как будто за руку возьмет вас Господь, да и поведет"".

(1857 г., марта 3/10-го). "Теперь, в марте месяце, будем писать о. инспектору -- сначала думали, что просто проповеди; потом узнали, что это будет, кажется, ряд поучений о таинствах. О. инспектор по-прежнему будет призывать студентов к себе и разъяснять им темы; если это выйдет хорошо, сочинения будут отпечатаны в "Православном собеседнике"". "В понедельник о. инспектор позвал к себе Павлова, Соколова, Орлова и меня, чтобы дать нам темы для четырех вступительных поучений о таинствах. Павлов напишет вообще о необходимости и пользе подобного исследования, Соколов -- о внутренней силе таинств, я -- об образе совершения их, Орлов -- о том, как возгревать благодать, принимаемую в таинствах. Потом о. инспектор будет приглашать и других студентов по три человека; каждое таинство будет рассмотрено в частности с тех же трех сторон. Ах, если бы все написали старательно и удачно! -- какой бы из этого вышел прекрасный ряд поучений! С нами о. инспектор толковал часа два -- от 7 до 9 часов, и теперь стоит только каждому записать то, что говорено, выйдет большое поучение; но -- записать нелегко! иное очень трудно понимается. О. инспектор просил нас также переписать ему те проповеди, которые мы писали под его руководством, но из них, к сожалению, многих уже не оказалось; часть -- оставили их дома, у некоторых (как и у меня в том числе одна проповедь) пропали из среды других бумаг, между которыми лежали. Получив позволение о. инспектора, я воскресил мою проповедь по черновой, к счастью сохранившейся у меня".

(1857 г. Марта 20-го). "В понедельник вечером о. ректор получил бумагу о своем переводе... О. инспектор на время вступил в должность о. ректора, а и<сполняющим> д<олжность> инспектора сделан о. Вениамин, и с завтрашнего дня начнется опять царство терроризма, ригоризма и формализма, которые, впрочем, нам уже ныне нисколько не страшны, в лице о. Вениамина. Ныне о. ректору давали обед у о. инспектора, вероятно, только монашествующие, потому что приборов было немного.

"Вот и окончилось стоянье: продолжалась вся служба только два часа, оттого что о. Феодор, который сам читал канон, хотя ничего не пропускал, зато -- для нашей немощи -- соединял несколько тропарей под один припев, так что на каждой песни пели: "Помилуй мя, Боже, помилуй мя! " -- всего раза по два, по три, много -- по четыре".