"Опишу Вам, как мы провожали о. ректора: подняли нас, по обещанию, в 4 часа, и мы тут же сделали молитву; но оказалось, что лошади были не готовы, и мы прождали часов до 6, в это время собрались в церковь, стали служить молебен в путь шествующим. Затем начался обряд прощания, после краткой наставительной речи, сказанной о. ректором. Сперва они с о. инспектором поклонились друг другу в ноги и крепко обнялись с большим чувством; потом то же -- прочие монашествующие, потом -- все студенты. После прощанья мы только успели накинуть шинели и выйти на крыльцо -- о. ректор уже садился в повозку. С ним поехали о. Вениамин и о. Диодор, а о. Феодор поехал служить в университет, хоронить студента Модеста Стан. Нагловского, где говорил над гробом его слово".

"Софья Дм. поручила мне передать о. инспектору просьбу Молоствовой, жены попечителя {Попечитель Казанского учебного округа.}, -- не даст ли он проповеди, которую говорил над университетцем. Только в пятницу поутру мог я передать эту просьбу о. Феодору. В пятницу же вечером, после молитвы, пришел я за проповедью к о. Феодору, а он подумал, что я пришел за своей проповедью, которую подал ему с предложением своей готовности -- переделать ее, если будет нужно. О. Феодор признался мне, что проповедь ему не понравилась, и рассказал, что нужно переделать, что прибавить, а когда я спросил -- что же зачеркнуть? (потому что проповедь и так почти два листа), о. Феодор решил, что, значит, ему надобно прочитать ее со мной самому. Я застал о. инспектора в этот раз за ужином весьма странного содержания: перед ним лежал на тарелке ломоть черного хлеба, стояла кружка воды и в стакане натертый хрен, разведенный чем-то, кажется, тоже водой; он кушал черный хлеб с хреном; я застал его на половине стакана, и он при мне скушал весь хрен чайной ложечкой. После я услыхал, что он на похоронах простудился и чувствовал лихорадочные припадки; вероятно, вследствие того был такой ужин; а то, вообще говоря, о. Феодор не из числа строгих проповедников поста; и сам кушает -- хотя весьма мало, но -- все, что предлагает ему Кирилл. А худ он до чрезвычайности! это особенно видно на руках: руки его худее моих, облик такой же ссохшийся, как изображают на иконах Святителя Митрофана Воронежского. Только голова у него большая, вовсе не по туловищу; к тому же он и пояс носит очень низко, оттого, когда его видишь в подряснике (что бывает очень редко), так он представляется как будто мальчиком с головой большого человека".

"В воскресенье перед обедом меня позвал о. Феодор, чтобы отдать мне проповедь свою над Модестом {Мод. Станисл. Нагловским, племянником помещика Леонтьева. Напечатана в кн. "О правосл<авии> в отнош<ении> к соврем<енности>"121.}. Так как до обеда он не успел прочитать ее, то велел зайти к нему и после обеда; при этом я попросил у него и своей проповеди, видя, что при теперешних ректорских занятиях ему некогда будет прочитать ее со мной, чтобы мне потом уже исправить; а оставить ее у него неисправною -- он же мог бы этим огорчиться. Пока он прочитывал свою проповедь, пока опять говорил об исправлении моей, время набралось до 20 м<инут> 4-го, а он еще, кажется, не обедал".

(1857 г. Марта 26/31-го). "Еще поутру в четверг" на 6-й неделе Великого поста "через повара о. Феодора распространился слух, будто ему пришло письмо, которым его уведомляют о переводе куда-то в Сибирь. Эта печальная новость все более и более подтверждается. В четверг вечером о. Феодор, к слову, сказал Павлову: "А что, как меня, батюшка, от вас куда-нибудь двинут?" О. Вениамин издал старшим строгие требования относительно месячных ведомостей; а, конечно, он не стал бы так настоятельно этого требовать, если бы продолжал еще считать себя двухнедельным инспектором.

Только куда в Сибирь? А верно, исполняется предчувствие о. Феодора, который не раз говорил и в последний раз, провожая одного студента в Нерчинск, повторил: "Ноет мое сердце! чувствую, батюшка, что быть мне когда-нибудь в Сибири". За наше невнимание отнимает у нас Господь Свое познание! Верно, не стоим того, чтобы открывать нам истину живую и -- скучно же будет слушать опять мертвую букву догматизма!.. Впрочем, в воскресенье о. Феодор недаром говорил мне, что уж если Господь устроит это, так, верно, так надобно".

"В нашем монастыре, как вы видите, на все есть свой устав, гораздо посовременнее, чем Устав, лежащий в алтаре, на аналое122; потому у нас и в Лазарево Воскресенье123 пироги были назначены с икрой, а сделаны с фаршем; суп был с молоками, да еще, сверх расписания, холодное из рыбы. Просто -- нас лакомят! А что студенты пьют чай до часов124, причем получают и порции белого хлеба, так это делается совершенно с ведома о. инспектора. О. Вениамин еще не делает явных перемен, и особенно -- отменения прежних распоряжений; но одна молва о его строгости уже много сделала изменений; так, я воспользовался его именем и авторитетом, чтобы отучить своих студентов" (т. е. студентов своего номера) -- "оставлять книги где ни попало: на диванах, столах и конторках; прежде я не вступался в это, потому что начальство не делало на это замечаний; значит, явно было бы, что я налагаю требование чисто в свое удовольствие. Но, конечно, много будет нового, когда он будет утвержден формально".

"Я уже как-то примирился с мыслью, что мы не дослушаем курс о. Феодора. Сначала было это меня очень поразило. В прошедшее воскресенье он, между прочим, в утешение мое о предполагаемом скором разлучении, высказал и то, что уже довольно нам и передано; довольно мы можем найти его системы по разным местам, и это правда: Шестоднев126, Ал. Павел, третье письмо к Гоголю заключают почти всю его догматику; теперь только очень жаль, что он не успеет, вероятно, прочитать нам о Церкви, не успеет просмотреть ряд наших поучений о таинствах и -- не возвратились еще к нему не читанные нами и нигде не списанные письма о праздниках, заключающие в себе нравственное богословие; особенно жаль последнего! Если бы можно было, право, решился бы еще год проучиться в Академии, только бы дослушать его!"

Все перечисляемые здесь сочинения о. Феодора в разное время уже напечатаны. Проповеди студентов о таинствах, о которых и выше говорилось, или не были собраны и доставлены о. Феодору, или оказались настолько неудовлетворительными, что не были использованы, как это имелось в виду, и "Письма о благодати таинств" написаны были впоследствии самим о. Феодором.

(1857 г. Апр. 6-10-го). Письмо наполнено описанием прибытия в Академию нового ее о. ректора -- архимандрита Иоанна (после епископа Смоленского, известного канониста), явившегося в Великий Четверг. "В среду я исповедовался у того же о. Иоанна; на вечернем правиле (его вычитывают у нас обыкновенно на малом повечерии126, пред утреней) акафист 127 Божией Матери читал для нас о. Григорий, а утреннее правило все читал сам о. Феодор перед часами. Служба в Вел. Четверток началась у нас в 8 часов. Кроме студентов и некоторых служащих при Академии, в нашей церкви причащались Софья Дм., Нат<алья> Ив., Александра Ив. и Ант<онина> Ив.; Пет<р> Ив. и Алекс. Ив.128 накануне исповедовались после обедни в церкви у о. Феодора и, вероятно, остались очень довольны своим новым духовником, потому что уехали в слезах и исповедовались очень долго".

"В Вел. Субботу в 9 часов собрались" (в церковь) "желающие студенты, пришел о. инспектор и начал читать Кн. Деяний и прочитал всю, потом я почитал немного, и уже было половина 12-го; я пошел одеваться".