"Вот и я возвратился из путешествия" (в город). "Сначала отстоял обедню на кладбище, потому что дальше идти было уже поздно, после того как о. инспектор встал и принял меня. И то, вовсе было он отказал мне в отпуске, да -- спасибо -- пришло ему на ум, что должен же я надзирать за студентами и в других местах, а не сидеть в Академии, где остались почти одни стены" (это была последняя рекреация). "Произведши моего помощника в испр<авляющего> долж<ность> чередного старшего, я отправился"...
"Дописываю 24-го числа поутру. Вчера о. инспектор вечером, когда я приходил с журналом, дал мне 2 апельсина".
(1857 г. 5-14 июня). "Вчера меня спросил к себе о. инспектор. Сам он отправился в институт к А. И. Д.144, где обещалась с ним увидеться и С<офья> Д<митриевна Корсакова>; а мне поручил отвезти к Преосвященному Иосифовский требник, который он просил у него, и -- Макариевский еще, на всякий случай146. Мы отправились часов в 7, в коляске о. ректора. Высадив о. инспектора у института, я отправился далее, но, затрудняясь экипажем, я предложил о. инспектору -- не отослать ли экипаж тотчас же по приезде, потому что я был уверен, что Преосвящ<енный> не отпустит меня скоро. О. инспектор одобрил мою мысль, но велел мне не тотчас отпускать экипаж, а -- в том случае, если увижу, что Преосвященный действительно намерен задержать меня. Приехав в Спасский монастырь, я не знал, как благодарить о. инспектора за его совет -- не тотчас отпускать коляску, потому что Преосвященный, как я узнал, живет ныне в Феодоровском монастыре146, в его комнатах в Спасском монастыре делаются поправки: перестилают полы. Что бы я стал делать, оставшись в Спасском монастыре с двумя огромными книжищами, которые я едва мог дотащить от коляски до двери; привелось бы тащить их до Феодоровского монастыря, которого я, в придачу, до сих пор еще и не знал. Но теперь мы отправились в Феодоровский монастырь все в той же Иосифовой колеснице, мы, т. е. я и книги". (После описания приема у Преосвящ<енного> в Феодоровском монастыре я оканчивал рассказ об исполнении этого поручения.) "Вечером, часов около 10, когда о. Феодор возвратился, я пришел сказать ему об исполнении его поручения и -- как он наказывал мне пред отправлением туда -- пересказать, что говорил со мной Преосвященный. Он объяснил мне потом слова, которые я ему пересказал. Я пробыл у него дольше 11 часов".
Так озабочивался о. Феодор, чтобы не осталось какого-нибудь соблазна или недоразумения как последствия беседы с столь уважаемым им Преосвящ. Никодимом. В объяснение этого можно сказать, что это был тот самый Преосвящ. Никодим (Казанцев), после епископ Енисейский, дневник которого и записка о Синодальном управлении могли явиться в печати только в недавнее время147, по независимости его взглядов и по резкости их выражения.
(1857 г. Июня 15-го). "Итак в субботу, вместо экзамена" (который, по болезни о. ректора, с субботы перенесен им был на вторник), "я отправился в церковь на кладбище. Возвратившись в 9 1/2 часов, нахожу, что нам дано предложение: "Постоянная борьба Церкви с ересями и расколами приносит ли какую-нибудь пользу самой Церкви?" -- с прибавлением (также рукою самого о. инспектора), чтобы подать всем непременно к часу, когда они и будут представлены о. ректору. Дано в 9 ч. утра". Слово "также" заставляет думать, что и предложение было написано рукой о. инспектора; но едва ли можно сомневаться, что придумано и редактировано было оно для нашей миссионерской Академии самим ее новым ректором. "Чуть-чуть я успел окончить к часу свой поллистик, а прочитать его даже и не успел, хотя, как увидал потом, можно было бы подать и после обеда, потому что о. инспектор, как видно, не желая обидеть тех, которые не поспели написать к сроку, отнес наше сочинение о. ректору уже после 4 часов. Часов в 10 вечера пришел от о. инспектора Павлов с известием, что о. ректор уже сдал о. инспектору наши сочинения, чтобы отдать их для прочтения о. Григорию. Но и сам он прочитал 3 сочинения: Павлова, Соколова и мое. У Павлова сочинение было написано вполне в духе и по мыслям о. Феодора. О. ректор подчеркнул в нем все выражения, свойственные о. Феодору. (Он еще в Петербурге слышал об о. инспекторе, и здесь -- очевидно -- старается делать все наперекор ему, не потому, чтобы между ними были личности148, но по диаметральной противоположности их направлений. О. Феодор, высказывая Павлову свое удивление на эти поправки или замечания о. ректора, рассказал, между прочим, что однажды о. ректор, будучи цензором, исчеркал проповедь и у самого Преосвященного Филарета, митроп. Московского, хотя потом его и заставили отказаться от своих поправок. А о. Феодор того же направления, исключая того, что он обвиняет самого митрополита в идеализме; потому понятно, что о. ректор исчеркал сочинение Павлова.) Однако он не высказал никакого суждения о его достоинстве и только написал вверху карандашом: "Выражения неясны и неопределенны". Павлов утешен оправданием и сочувствием о. Феодора. Он немного прогадал: он думал, что сочинение будет читать сам о. Феодор, -- и за то был наказан. Я писал, воспользовавшись только мыслями о. Вениамина, высказанными в начале его церковной истории, о развитии в Церкви и христианстве, хотя также с понятиями, уже несколько уясненными чрез уроки о. Феодора. Потому, как я после увидал, результат у меня вышел мертв и сух, как и все, что выходит из направления мертвой законной буквы, не оживленной духом и силою. Все приобретение Церкви от борьбы с ересями и расколами, по-моему, вышло только в логическом определении догматов, в отчетливом понимании обязанностей. Сам вижу -- результат, не стоящий борьбы и потерь, понесенных Церковию в этой борьбе. Нет, Господь-победитель что-нибудь да большее извлекает из победы Церкви. Потом, от собственного разумения, я указал на то, что борьба Церкви с ересями и расколами предохраняет верующих от направления рационалистического и индифферентизма. Как подтверждение моей мысли, я сопоставил настоящее состояние христиан в Церкви Греческой, постоянно боровшейся с ересями и расколами, и -- западных христиан, припомнив, как первосвященники римские гордились чистотою Церкви Римской от ересей и укоряли греков. Но, предполагая, что о. ректор не утерпит, чтобы сочинений трех не прочитать самому, я всего больше старался об осторожности в выражениях, помня, что о. ректор приехал из Петербургской придворной академии, да -- что и сам он -- церковный дипломат. Следствием было то, что на моем сочинении о. ректор вверху, также карандашом, написал: "Порядочно; впрочем, есть несколько мыслей неправильных", которые он и подчеркнул, например сопоставление Церквей Восточной и Западной. На сочинении Соколова написано только вверху: "Ничего не связано", и ничего нигде даже не подчеркнул".
"Четверг. Я записался было в город за покупками с намерением зайти в собор и там постоять обедню, сколько застану, а потом и действительно за покупками. Заутреню и обедню стоял я в алтаре; служба у нас была вовсе не праздничная; заутреню служил один о. эконом; благословения хлебов не было; обедню служил о. инспектор тоже с одним о. экономом; в церкви не было не только никого посторонних, никого почти не было и студентов, потому что человек 20 записались к обедне в собор; записались, правда, но уволены не были, а ушли -- не дождавшись увольнения, в котором были заранее уверены; а о. инспектор написал: "Не дозволяется, потому что опасно отпускать к обедне из дому тех, которые и дома ленятся ходить к богослужению". Хотя я и еще двое записывались и не в церковь, однако -- вместе с другими -- и мы подпали под то же запрещение".
1857/58 УЧЕБНЫЙ ГОД
(1857 г. Сент. 6-го дня). "Четвертый год в Академии". "Умывшись немного" (с дороги, при возвращении из дома после каникул в Академию) "и переодев сюртук, я отправился к о. инспектору, но он еще не выходил. Между тем о. Вениамину служитель доложил уже о моем приезде, и, так как второй класс был его, я дождался его в коридоре, чтобы сказать, что я еще не явился к о. инспектору; а о. Вениамин пригласил меня в 4 часа к себе. Наконец являюсь к о. инспектору; "А, -- сказал он, -- вот, наконец! а я уже начал было об вас беспокоиться: что это он так долго не едет? уж не опасно ли захворал?" -- "Нет, В<аше> В<ысокопреподобие>, -- отвечал я, -- болезнь моя больше была предлогом; а мне просто захотелось подольше пожить дома, поправиться здоровьем". И почти до 11 часов он ходил и говорил со мной, а потом послал в класс, сказавши: "Подите, -- еще, может быть, что-нибудь застанете". Между тем о. инспектор прислал мне журнал отлучающихся из Академии и приказал принять дежурство; неделя была моя, и за меня дежурил мой помощник, А<лександр> С<еменович> К<узнецов>".
"Догматику взял себе о. ректор, а о. инспектор взял, вместо о. ректора, противораскольническую педагогику".
"В пятницу был класс о. ректора. Он говорит лекцию не на кафедре, которая стоит боком к студентам, но подле кафедры ему ставят кресло, и он, сидя лицом к студентам и уставив глаза в книгу, медленно, но твердо, без поправок, без повторений, импровизирует свою лекцию, как печатный станок. Он сказал нам заранее, что лекций выдавать нам не будет, а -- если хотим -- пусть записывают за ним; он после выправит. "Печатных учебников не нужно; это -- глупость!" Известно, что он был в неприятных отношениях с Преосвящ. Макарием149. Но, как ни твердо он говорит, нельзя не пожалеть прежнего преподавателя, о. Феодора; кроме того, что ныне так мертво, холодно и сухо, само отрицательное православие его многим не похоже на то православие, которое проповедовали Иисус Христос, Ап. Павел и Св. отцы. Я не могу принять такой догматики; что будет дальше".