"Курсовые сочинения велено подать к маю; да еще о. ректор хотел было нам дать семь сочинений месячных, так что каждое сочинение выходило на 20 дней; да три проповеди. Но о. инспектор умолил его избавить нас хотя от сочинений, а проповеди остались все-таки за нами".
(1857 г. Сент. 12-18-го). "Четверг утром. Вчерашний день был у нас Его Высочество, Петр Георгиевич, Принц Ольденбургский. Повещено было в 10 ч. утра собраться всем наставникам. Около половины 12-го приехал Принц. О. инспектор, встретив его, поспешил в класс, потому что были его часы. Только что начал он говорить лекцию, как двери растворились, и Е<го> В<ысочество> влетел ловко, по-военному, склонившись несколько набок, и раскланялся с нами по всем правилам танцевального искусства. С тем вместе он сделал рукою движение -- выражавшее: "Не беспокойтесь, сидите!" -- мы стоим. О. ректор представил о. инспектора, и Петр Георгиевич пожелал слушать лекцию. По выраженному вторично желанию его, о. ректор сделал знак, чтобы мы сели. О. Феодор вошел на кафедру и стоя продолжал лекцию. И обыкновенно он не скоро находит слова для выражения своих мыслей; при усиленном старании -- говорить быстрее -- слова еще больше затрудняли его; видно было, что он с большим усилием отыскивает выражения для мыслей, толпой теснившихся наружу. О. инспектор стоял на кафедре, полуобратившись к нам. Петр Георгиевич и о. ректор стали на противоположной стороне от нас, за кафедрой. О. ректор предложил было стул, но Принц остался стоя; у отворенных дверей стоял весь сонм, его сопровождавший. Постояв минут пять, в продолжение которых он то говорил с о. ректором, то посматривал в сад, то на свой сапог, наконец раскланялся опять по-прежнему и так же быстро вышел, как и вошел".
"Ныне" (13 сент.) "приехал граф Толстой" (Александр Петрович, обер-прокурор Свят. Синода), "и мы опять готовимся, больше прежнего: из столов выбирают куда-нибудь подальше табак, из шкафов -- светские журналы. По милости графа нас арестовали: о. ректор дал приказание не увольнять студентов в город ни сегодня, ни завтра; по этому случаю студенты, записывавшиеся ныне в город, не уволены, и я в том числе. Но, к счастию, я ушел, не дождавшись запрещения или позволения, когда книгу не носили еще к о. инспектору, в половине 9-го. Пришедши домой, явился с повинной головой к о. Феодору и -- все обошлось хорошо. Завтра ждем прокурора, часов в 12 он обещал быть, а вечером -- говорят -- уедет".
"Воскресенье. Ждем графа. Обедня у нас началась, по обыкновению, в 9 с половиной, и о. ректор сдал приказание, чтобы к 11 часам все было кончено. После обедни и ныне, и вчера студенты пили чай в кухне, потому что в столовой было уже покрыто к обеду, хоть сию же минуту подавать кушанье. После обедни о. ректор ходил осматривать номера и, не застав многих студентов, когда ему сказали, что они пьют чай, закричал: "Что за чай!" -- и сейчас же послал служителя, чтобы самовары загасить и воды студентам не давать".
"Вот наконец и Его Сиятельство посетил нас. Он приехал около половины первого; прямо -- в церковь; там все наставники и начальствующие уставились в ряд, и каждому прокурор что-нибудь сказал. Из церкви он отправился в библиотеки, в классы, повсюду удивляя своей наивностью, простотой и неведением. Затем отправился по номерам. В первом номере заметил, что один студент удивительно похож на Государя Императора150; он так удивлен был, что только пожимал плечами. Во втором номере о. ректор почему-то сказал, что тут живут младшие студенты. (Вообще о. ректор пред посетителями никогда не застаивается, а говорит наобум, когда не знает наверное; напр<имер>, Принц спрашивает: сколько семинарий в Казанском округе; о. ректор отвечал: девять; тогда как 9 -- это в Петербургском, а у нас 13. Еще: сколько у нас бывает классов латинского языка? -- о. ректор тотчас же: два класса, тогда как у нас, т. е. в старшем отделении, вовсе не полагается латинских классов.) Точно так же и теперь -- прокурор обращается к одному из мнимых младших студентов, который ростом в косую сажень, и спрашивает его: "Сколько вы лет в Академии?" Верещагин, так звали этого студента, после говорит: конечно, я бы не затруднился сказать, что я год еще только в Академии, да вижу, что на меня так и уставился о. Феодор: того и гляди -- обличит; он уж и так твердит прокурору, что тут живут старшие, а не младшие студенты. "Три года", -- отвечал Верещагин. "Что такое: старшие?" -- обратился наконец с вопросом прокурор, расслушав кое-что наконец. "Это вот старший, Ваше Сиятельство, а это -- его помощник", -- вывернулся о. ректор. "И здесь тоже младшие?" -- спросил прокурор, войдя в наш номер. -- "Так точно, Ваше Сиятельство! Впрочем, они тоже живут у нас не одни, а под надзором старшего", -- и о. ректор указал рукой на меня. Я сделал полупоклон, вроде рекомендации. "Вы не совсем здоровы, кажется", -- сказал прокурор, обращаясь к стоявшему подле Морошкину. -- "Да, я недавно вышел из больницы", -- отвечал тот, и прокурор пошел далее. В пятом номере о. ректор преобразил уже младших студентов в старших; вероятно, подумал, что надо же где-нибудь и старших студентов сделать, а то -- нехорошо: 5 номеров все будут с младшими студентами и только один -- старших. О. инспектор опять поправил о. ректора, и тот опять употребил прежний маневр, пользуясь глухотой графа: "Я говорю, что это вот старший, Ваше Сиятельство!" В спальнях прокурор заметил, что нас содержат даже роскошно; говорил, что, когда он воспитывался, у них не было таких прекрасных одеял" (а одеяла у нас были белые байковые и, действительно, очень мягкой шерсти) "и спал он на одной подушке; в заключение высказал, что мы (духовные) не должны много гнаться за красотой, но чтобы не щадили сумм для сбережения сил и здоровья. Все и везде он находил прекрасным. В столовой было уже совсем накрыто, а на инспекторский столик поставлены "пробные" или, как справедливее называют их, "образцовые" порции для начальства. Так как это было в воскресенье, то у нас, кроме трех блюд, были пироги и в числе блюд случайно красовался пудинг (случайно, потому что нельзя предполагать, что еще за неделю до приезда графа, когда составлялось расписание кушаньям, о. эконом мог знать, что граф посетит нас именно в воскресенье). "Это, вероятно, по случаю праздника у них такой стол?" -- спросил граф; о. ректор поспешил утвердить его в этой мысли. "То-то! а то -- ведь их не надобно приучать к слишком роскошной жизни; после им же трудно будет отвыкать". Наконец граф стал прощаться и обещался, если будет время, еще раз побывать в Академии; о. ректор предложил ему побывать на другой день на лекциях и обещался представить расписание классов. -- "Хорошо! Так пожалуйте ко мне теперь с о. Феодором и привезите ко мне расписание". О. ректор и о. инспектор пробыли у прокурора до 4 часов. Граф присылал за о. Феодором еще в субботу, чтобы он явился к нему в 5 часов; но о. Феодор, по обыкновению, опоздал; в 20 минут 6-го только отправился, а прокурору в 6 часов нужно было куда-то ехать и он его уже не принял. "Ну, Бог с ним! -- Бог с ним, батюшка!" -- отвечал о. Феодор о. Вениамину, когда тот выразил ему весь свой ужас от такой неточности его перед таким лицом!"
"На другой день, в понедельник, в половине 11-го, когда у нас в классе был о. Григорий, приехал прокурор. Нам слышно, что он прошел в низшее отделение. К счастию, звонок вскоре избавил о. Григория от тяжкой заботы. Следовала бы большая перемена, продолжающаяся, по уставу, полчаса, а на самом деле час, потому что наставники обыкновенно медлят своим приходом полчаса после звонка. Но нас тотчас же опять загнали в класс, и пришел о. Феодор; был класс противораскольнической педагогики. Только что начал о. инспектор свою лекцию, вошел граф в сопровождении о. ректора; о. ректор подал ему стул, и граф сел немного боком и спиной к кафедре, чтобы не смущать -- должно быть -- профессора. О. ректор сел на другой стороне, спиной к младшим студентам (на раскол собираются оба отделения, и высшее, и низшее). О. Феодор стал на кафедре и продолжал лекцию, не торопясь, не смущаясь, как обыкновенно, со всеми своими поэтическими отступлениями, повторениями и обращениями. Граф слушал -- все согнувшись, не поднимая головы. О. ректор, слушая, вероятно, многое принимал прямо на свой счет, хотя у о. инспектора и мысли не было говорить что-нибудь против лица, а не против направлений. Высидев ровно час, граф встал и, поблагодарив о. Феодора, сказал: "Я совершенно согласен с Вашим первым положением, а второго -- верно, я немного не дослышал; я глух немного, а Вы говорите очень тихо, так что я что-то не понял; мне кажется..." -- и он изложил свое замечание. О. Феодор хотел было дополнить свои слова, но граф простился, изъявив сожаление, что не может дальше послушать наших уроков и еще побывать у нас".
(1857 г. Окт. 4-10-го). "...Часов около 7 приезжает" (к Корсаковым) "Эмма Вас. Кулебякина с мужем. Эта дама (мне давно уже говорили о ней) изъявила желание принять православие. Она просила Софью Дм. быть ее восприемницей и наставницей в православии, а С. Д. хочет предоставить ее наставлениям о. Феодора". "С. Д. поручила мне просить к ним завтра о. Феодора, объяснивши ему и причину, зачем его желают видеть. Любопытно будет завтра узнать, что он поговорит с Эммой Вас".
"Вечером у них был о. Феодор и беседовал с Э. В. Его ждали там с 5 часов; потому я был очень удивлен, когда он в 7 часов пришел в наш номер; ужели он уже съездил? -- думал я. На другой день узнаю, что он приехал к ним уже в 9-м часу, так что они перестали было уже и ждать его; его кучер сначала подвез его к университету, потом опять вывез на Арское Поле, так что, наконец, о. Феодор уже сам должен был указывать ему дорогу. В этот раз, по словам Софьи Дм., о. Феодор говорил так просто и ясно, что Софье Дм. приходило в голову: как это она сама не сказала того же (sic!). Эмма Вас, конечно, была в восторге. Я, как только после урока заговорили мы о ней, спросил о том впечатлении, какое сделал на нее о. Феодор; если только я верно понял французскую фразу, которую в подлиннике передала С. Д., -- то Эмма Вас. сказала, что это не человек, а -- выше человека. О. Феодор объяснял им места и из посланий Ап. Павла, и из Апокалипсиса (особенно сильны и убедительны бывают его слова, когда он основывает их на Апокалипсисе; вероятно, он объяснял им главу, в которой говорится о лютеранстве151). Как бы Вы думали? -- в таких миссионерских разговорах он просидел у них до... 12 часов; так что С. Д. сама уже напоминала ему, что -- конечно -- они завтра могут спать сколько хотят, а у него -- вероятно -- есть дела, которые потребуют его в свое определенное время. Эмма Вас. обещалась быть у него на другой день, вместе и с мужем".
"У нас о. ректор продолжает ходить по классам. В среду пришел он на класс о. Григория; у него не было лекции, он спрашивал студентов повторять прочитанное им сочинение о. Феодора "Ап. Павел в своих посланиях". По приходе о. ректора он поскорее бросил прежнего студента и обратился к Павлову; Павлов кое-что говорил, о. Григорий наводил его, о. ректор возражал. Наконец, когда Павлов говорил уже с полчаса или более, о. ректор сказал: спросите кого-нибудь другого или читайте лекцию; о. Григорий объяснил, что лекции он не приготовил, положив употребить весь этот класс на повторение, и спросил меня; я сказал еще менее, чем Павлов. Дело все вертелось только на "стихиях мира" (Гал. IV, 3, 9; Кол. II, 8, 20); о. ректор возражает так положительно, что уничтожает всякую возможность думать о защите своего мнения. К счастию, скоро пробили звонок и вывели нас из жалкого положения. Все мы, по нашему выражению, наплавались ("наплаваться" -- это значит быть в таком положении, что только постоянными неимоверными усилиями спасаешься от ежеминутного конечного потопления; но, конечно, всего хуже было о. Григорию)".
В дополнение и объяснение написанного тогда, скажу несколько слов об этой непобедимости возражений о. ректора, "таких положительных", что и профессор, и студенты оказывались в положении плавающих, т. е. не имеющих земли под ногами. Причина была в том, что профессор и студенты излагали догмат веры, а возражатель стоял на почве рационалистического понимания учения Христова. Когда в богословском словоупотреблении у нас принято мистицизмом называть религиозное суеверие, т. е. веру не утверждающихся на Откровении, то очень простительно было и профессору, только что вступившему тогда на кафедру, а тем более студенту, что они не посягали открыто заявить ректору Академии и доктору богословия, что "христианство по существу своему есть мистицизм", как открыто говорил это о. Феодор и как говорит слово Божие, называющее учение Христово тайною (μυστήριον) -- тайною Евангелия (Еф. VI, 19), тайнами Царствия Божия (Марк IV, 11; Лк. VIII, 10; Мф. XIII, 11), тайной Христовой (Кол. IV, 3; Еф. III, 4), тайною Бога и Отца, и Христа (Кол. II, 2), домостроительством тайны (Еф. III, 9). Об этой-то "великой тайне благочестия", что "Бог явился во плоти и оправдал Себя в Духе" (1 Тим. III, 16), -- тайне, усвояемой только верою, и шла речь у ректора, студентов и профессора. Учение о том, что "закон", т. е. все ветхозаветное устройство, ко времени пришествия Христова стало бессильно для спасения, перестало живительно действовать на душу (Рим. VIII, 3), и это потому именно (εὺ ὀ ἠσθένε διὰ τῆς σαρκός), что сама "плоть", вещественость, "стихии мира", на которых держалось все ветхозаветное устройство (Кол. II, 20-22; Гал. IV, 9, 10), стали "жалкими и бессильными", утратили первобытные силу и величие, эта великая мысль Ал. Павла, раскрываемая о. Феодором, конечно, должна была оказаться недоказанной и недоказуемой, коль скоро для откровенной тайны потребовали "положительных", математических доказательств. О. ректор требовал, чтобы ему, как 2 + 2 = 4, доказали сказанное Апостолом. Так как закон стал бессилен, потому что сами вещественные начала мира (плоть) сделались немощны и бессильны, то Бог и послал в мир Сына Своего, чтобы Он вошел во все условия этой вещественности -- "в подобии плоти греховной и за грех осудил грех во плоти" (Рим. VIII, 3; Гал. IV, 9, 10). Разве осуждение Отцом Сына Божия на крестную жертву за грех не есть мистицизм, а для эллинов прямо безумие, "глупости"? Вот мы трое -- Павлов, я и о. Григорий -- и оказались плохими защитниками учения Христова о тайне благовествования, которую дано было возвестить Ап. Павлу (Еф. III, 8) и которую раскрывал о. Феодор в своих творениях.