(Окт. 22 и 23-го 1855 г.). "Вы пишете, что мы, кажется, не очень довольны, что о. Феодор намерен водворить у нас вместо формы владычество духа. Нет, от души желаю, чтобы введенные формы прониклись благим духом, которым глубоко проникнут о. Феодор. И студенты скорее радуются вступлению о. Феодора, потому что надеются уничтожению несносной для них формы, надеются большей вольности, послабления в управлении. А я, как выражал Вам это в прошедшем письме, боюсь именно этого же послабления, -- чтобы с возвращением этой вольности не возвратился прежний дух вольномыслия, дух Гегелевой философии, подавленный строгостию о. Серафима. Вот чего я несколько опасался; но, кажется, никакой резкой перемены не будет. На этой неделе о. Феодор ходил по комнатам, в первый раз с о. Вениамином. По вечерам бывал на молитве, вчера был в столовой. Обратил внимание на то, что студенты ходят по коридору во время занятных часов; обратил внимание на то, что у нас нехорош хлеб. О. Серафим перед отъездом особенно просил его наблюдать за столом студентов; у него часто из-за стола нашего были споры с о. экономом47, как это мы узнали уже после".
В объяснение такого моего страха, как бы не возвратилось гегелианство и неверие, скажу, что он возбуждался рассказами из времен V курса, -- т. е. когда студенты старшего курса были еще в младшем48, -- о нескольких случаях полнейшего неверия, соединенного с возмутительным лицемерием напускного благочестия. Такие печальные явления в академической жизни развивались тогда именно благодаря инспекторству монаха глубоко благочестивого, но вовсе не понимавшего жизни, архимандрита Паисия. Очень естественно было с моей стороны опасаться возвращения этого времени и в инспекторство о. Феодора, тоже человека не от мира сего. Продолжаю выписку:
"Я вам писал в прошедшем письме, что о. Феодор прибавил у нас два тропаря на молитве утренней. Недавно он обратился к старшему дежурному с вопросом, почему же это не читают их? ему ответили, что читают поутру. "Ах, -- как же это, -- сказал он, -- вот отец-то Вениамин слышит их, а я и не буду иметь этого утешения; уж чем же я виноват!" Такой удивительный!".
"Митрополит, в проезде о. Феодора" (через Москву), "дал ему служителя -- великана, который и живет теперь здесь, в Академии; Преосвящ. Филарет, должно быть, любит о. Феодора".
(Октября 29 и 30-го 1855 г.). "Новый о. инспектор посещает нас нередко и в номерах, и в столовой, а на вечерней молитве бывает почти каждый раз. Перемен в управлении никаких нет. При посещении номеров о. Феодор иногда говорит с студентами о предметах их занятий".
"По приходе своем" (из города, после отлучек, на которые каждый раз испрашивалось разрешение инспектора в книге; так и говорилось: записываться в город), -- "по приходе своем студенты являются ныне не к о. инспектору, как это бывало прежде, а к о. Вениамину. О. Феодор, говорят, принимает очень ласково: когда один студент, по обыкновению, остановился было в его прихожей, он взял его за руки и ввел в залу, говоря: "Вот уж и видно, что -- дитя закона!"".
(Ноября 12 и 13-го 1855 г.). Воскресенье, после обедни. "Вчера за всенощной и ныне за обедней я, как мне следовало по очереди, стоял в алтаре; ныне служил о. Феодор. Что это за человек! -- смирение его выходит из границ общественных приличий; ему подашь книгу, а он тебе хочет кланяться. Об внешности своей он вовсе не думает: всегда растрепанный, постоянно о чем-то думает и забывает, что ему следует говорить и делать; ряска его из самой бедной шерстяной материи, толстая и редкая. Одним словом -- престранный человек! На днях он вздумал посетить больницу и просидел там два часа -- в разговорах с больными. Правда, при этом он принес одному из больных план для его курсового сочинения и долго толковал с ним об этом предмете".
(Ноября 26 и 27-го 1855 г.). "На этой неделе все умы нашей Академии были заняты одним происшествием. Некто из старших студентов сделался виноват". (С такой дипломатической неопределенностью выражался я даже в письмах моих домой; мне не хотелось даже и своим родителям сказать прямо: попался в пьянстве. Продолжаю выписку.) "О. Вениамин, который при этом был лично обижен им, довел дело до сведения о. ректора; о. ректор велел подавать этому студенту просьбу об исключении; сколько ни просил о. Феодор о снисхождении, о. ректор оставался неумолим, несмотря на то что этот студент был один из самых любимых его учеников и из самых даровитых. О. Феодор предлагал о. ректору, что лучше он подаст просьбу об увольнении, так как он считает себя некоторым образом причиною этих неустройств. Студенты были до высшей степени раздражены против о. Вениамина, который хотел поддержать прежнюю строгость {В предшествовавшем году был аналогичный случай, когда безумные слова пьяного студента относились к самому инспектору, лично присутствовавшему при заключении буяна в карцер, а заключенный лез к о. Серафиму с пьяными объятиями и нежностями. Правда, то был студент, можно сказать, только что принятый в Академию: история разыгралась в академический праздник -- 8 ноября; этот не ко двору оказавшийся новичок немедленно же удален был из Академии.}, между тем как о. Феодор хотел дать свободу студентам. Потому ли, что о. Вениамина поддерживал о. ректор, потому ли, что о. Феодор вовсе неспособен к действительной жизни, но только направление о. Вениамина торжествовало. Недавно, например, студенты просили о. Феодора об одной льготе -- именно о позволении отлучаться без особого разрешения в город до 6 часов; и о. Феодор уже был согласен на это, только хотел поговорить с о. ректором; но на другой день он объявил, чтобы просили о том о. Вениамина; публично признался он старшим, что он инспектор только номинальный. Потому-то и на настоящий случай о. Феодор смотрит как на следствие "столкновения двух начал" и считает себя причиною этого расстройства {По всей вероятности, вина студента обусловливалась какими-нибудь послаблениями в дисциплине, в которых и попался начальству новый инспектор.}. Много и успешно утешал он студента, которому объявлено было исключение; но наконец, по просьбе самого о. Вениамина, о. ректор отменил свое решение. О. Феодор ужасно страдает духом от этих неустройств; по его выражению, "распинается, в гроб кладется". О. Вениамин тоже очень тяготится общим неудовольствием: "И те, которые прежде меня уважали, -- говорит он, -- теперь глядеть на меня не хотят; чай, уж сам Лаврский -- и тот на меня сердится". Так вот как изменились дела наши после о. Серафима. О. Феодор утешает себя тем, что брань на земле необходима: "Даже и между святыми-то, -- говорит он, -- пока они на земле, так все идет война; ведь вот, например -- Филарет; ведь уж святой; чудеса творит49; я сам был свидетель; а ведь как иногда ударит духовным-то мечом! еще нынче это реже; а прежде так и очень часто"".
"О. Феодор, говорят, решительно подал просьбу об увольнении; жаль, если он выйдет и нам не придется послушать его!"
(Декабря 4-го дня 1855 г. Воскресенье). "Говорят, о. ректор уехал в Седмиозерную пустынь принимать дела от игумена; вот уже третий день как нет его; потому ныне служил у нас о. Феодор. Когда о. Феодор ходит по комнатам, он иногда смотрит у студентов сочинения и высказывает свои мысли о предмете рассуждения. И у меня вот уже два раза смотрел он сочинение, заметил на один пример, взятый мною из истории русской литературы, что моя мысль едва ли верна. (Я и сам видел ее неверность, но не мог без нее обойтись; да и вообще, я редко пишу сочинения согласно с своим убеждением: большею частию должен писать против убеждения, чтобы не противоречить взглядам наставника.) Затем о. Феодор привел одно место из переписки Гоголя с друзьями. И старшие студенты признаются, что чрезвычайно трудно понимать о. Феодора, понять связь его мыслей".