От этих похвал помертвелое лицо Анастасии вспыхнуло пожаром зари, когда она предвещает бурю.
— Ты разве видала его? — спросила влюбленная девушка дрожащим, замирающим голосом, оставив свою работу.
— Видала не раз. На коня ли садится — под ним конь веселится. Скачет ли — что твой вихрь по вольному полю! — конь огнем пышет, под собою земли не слышит. По лугу ль едет? — луг зеленеет; через воду? — вода-то лелеет. Не только видала, подивись, свет мой, я была у него в хороминах.
Девушка покачала головой; очи ее подернула тень задумчивости; чувство ревности, тайком от нее, закралось в ее сердце.
— Да как же не побоялась идти к нему? — сказала она, — ведь он басурман!
— Кабы ты знала, Настенька, что не сделаешь любя!
— Любя?.. — произнесла Анастасия, и сердце ее сильно застучало в груди.
— Ох, кабы не боялась, открыла б тебе тайну задушевную.
— Скажи, пожалуйста, скажи; не бойся, вот тебе матерь божия порукою, твои слова умрут со мною. — И девушка дрожащею рукой творила широкий крест.
— Коли так, поведаю тебе, что богу одному сказала. Не поверх одного моря синего ложится туман, черна мгла, не одну господню землю кроет темна ноченька, осенняя; было времечко, налегала на мою грудь беда тяжкая, ретиво сердце потонуло в тоске со кручиною: полюбила я твоего братца Ивана Васильевича. (От сердца девушки отошло; она вздохнула свободнее.) Ты не знаешь, свет мой, мое дитятко, что такая за примана любовь, и дай господь не ведать тебе никогда. Придет ли темна ноченька, очей не смыкаешь; взойдет ли красна зоренька, встречаешь в слезах, и денек-то весь пасмурен. Много людей на белом свете, а видишь только одного, в светлице своей, на улице, в доме божием. Камень стоит в груди, а свалить не сможешь.