Наконец Фиоравенти подошел к нему.

— Она…

И врач остановился.

Эренштейн впился в него глазами, жадными, как голодные пиявицы, слухом, острым, как бритва, которая режет волос: рот его был открыт, но не произносил ничего. Он весь хотел сказать: жизнь или смерть?

— Она…

И врач опять остановился.

Лицо барона стало подергивать.

— Она будет спасена, ручаюсь в этом жизнью своею, — сказал с твердостью Фиоравенти — и ужасная статуя барона сошла будто с своего пьедестала. Эренштейн озарился весь жизнью; молча он пожал руку Антонио и тянул ее к себе, чтобы прижать к губам. Врач отнял руку.

— Она будет спасена, и ваш ребенок также, — прибавил он шепотом, — только с условием от меня…

— Все, что угодно, — отвечал барон.