— Боярин, помни, не простую свадьбу затеваем: мы готовим венцы нетленные на тебя и другого раба божьего.
— Говори, друже, говори.
— Другой… Онтон-лекарь.
— Немчин!.. — вскричал Образец, помертвев.
В этом слове был целый род латынщиков, ненавистный, заклятый, смерть любимого сына, вся жизнь боярина с ее предрассудками и верованиями.
— Ведь я не таил от тебя, что жених басурман.
— Чернокнижник, слуга нечистого! — продолжал боярин.
— Напраслина, Василий Федорович! Напраслина — грех великий. Кто заложит душу свою, скажет, что он слыхал его в зазорных беседах, не только что видал в делах сатанинских! Бывал я у него не раз, беседовал с ним не однажды; все речь о божьем дивном творении, разумная, красная, светлая, словно ключ гремучий. Скромен, как девица, отважен, как твой сын: милостив до бедных. Николи не забуду его добра. Одно только держит его в когтях нечистого, только одно потянет его в смолу горючую, что он некрещеный. Но коли примет нашу веру крещеную, очистится от всякой скверны, скорее нашего попадет в обитель бога. Подумай, боярин, ты заложил мне святое слово.
Образец вместо ответа залился слезами, в первый еще раз по смерти жены своей.
— Чего хочешь от меня? — произнес он наконец, едва не рыдая.