— А цто они крицат? — отвечал жид. — По-немецки это знацило бы: «Здравствуйте, дорогие гости!»
И вслед за тем дорогих гостей приветствовали комьями снега. Потом высыпали из домов разноцветные всклоченные бороды, бараньи шапки, лапти, овчинные в заплатах тулупы, рогатые кички, и все это с лицами, очень неблагоприятными для путешественников. Правда, выглядывал кое-где карий глаз из-под черных бровей красавицы, готовой навесть и праведника на грех; улыбка малиновых губ выставляла напоказ ряд жемчужных зубов; выступали и статные молодцы, которых Наполеон с гордостью завербовал бы в свои легионы; но между ними ненависть к иноземцам означалась резкими насмешками. Не для путешественников, однако ж, выступили они толпами из домов; нет, они стремились в Москву, как будто на потеху, на которую боялись опоздать.
— Поспешайте, окаянные басурманы! — кричали они проезжим. — Насилу-то владыки образумились жарить вас… Поспешайте, и вам место будет!
Еврей выгадывал недоброе из этих угроз. Зная, однако ж, что показать страх — напроситься на беду, отвечал с твердостью:
— Кому дурно, а нам будет хорошо! Мы везем к великому князю строителей церковных.
— Исполать господину нашему Ивану Васильевичу! якшается ныне на свою голову с жидами да с басурманами! — закричал один из толпы.
— Валит домы пресвятой богородицы, а на место их ставит палаты и терема боярские да псарские да сады садит, — прибавил другой. — Беда земская, да и только!
— Иное место свято, где был дом божий, и по сю пору не огорожено, — подхватил третий, — собаки, прости господи, бегают по нем…
— Оттого и пожары московские.
— И страшные видения на небесах.