— Умом своим и наукою перегнал он лета, — отвечал художник.

— Правда, у вас, в теплых краях, и люди спеют раньше нашего. Вот приезжал ко мне посол от краля римского, лицарь Николай Поплев[139]…посол от краля римского, лицарь Николай Поплев… — Исторически достоверное лицо, силезец Николай Поппель, дважды приезжавший в Москву в 80-х годах XV века как путешественник и затем посол от короля Священной Римской империи. Образ Поппеля и связанная с ним интрига представляют произвольный авторский вымысел., еще не моложе ль этого!

Потом расспрашивал он врача, доволен ли отпускаемыми припасами, не нужно ли ему чего, и когда Антон успокоил его на счет свой, завел с ним беседу о состоянии Италии, о папе, о политических отношениях тамошних государств и мнении, какое в них имеют о Руси. Умные вопросы свои и нередко умные возражения облекал он в грубые формы своего нрава, времени и местности. Довольный ответами Эренштейна, он не раз повторял Аристотелю с видимым удовольствием:

— Правда твоя, из молодых, да ранний! — Наконец обратил речь на способы лечения Антоном.

— Почем же узнать, какой у человека недуг? — спросил он, обратясь к лекарю.

— По тому, как дает о себе знать кровь в руке и каков язык, — отвечал Эренштейн.

— А вот мы сейчас попытаем, — сказал Иван Васильевич и вслед за тем приказал, чтобы все дворские люди поспешили в гридню.

Прибежали все один за другим, бледные, дрожащие, ожидая чего-то страшного от такого внезапного распоряжения. Им велено стать в один ряд, открыть рты и протянуть руки. И тут соблюден был порядок местничества, который был недавно введен и строго поддерживался. При этом инспекторском смотре надо было видеть страх, написанный на их длинных лицах. Не менее перепугались бы они, если б им собирались делать операцию. Однако ж нельзя было удержаться от смеха, смотря на коллекцию гримас, когда бедные пациенты высунули языки и протянули руки. Один плачевно выпускал язык, как теленок, которого готовят на заклание; у другого дрожал он, будто жало у змеи; третий открывал рот, как тощая кляча, которая зевает. Сам врач невольно усмехнулся. Когда ж несчастным объявили, что будут свидетельствовать состояние их здоровья, многих, от мысли быть очарованными немецким кудесником, бросило в лихорадку; с иными, послабее, едва не сделалась другая болезнь. Мысленно прочли они все молитвы, которые только знали; некоторых, несмотря, что взор Иоанна ударял в них своим грозным электричеством[140]…взор Иоанна ударял в них своим грозным электричеством… — Исторически верная деталь. Карамзин в «Истории государства Российского» отмечал: «Пишут, что робкие женщины падали в обморок от гневного пламенного взора Иоаннова; что просители боялись идти к трону; что вельможи трепетали и на пирах во дворце не смели шепнуть слова, ни тронуться с места, когда государь… дремал по целым часам за обедом…», отчаяние заставило произнести вслух: «Господи помилуй, отпусти раба твоего с миром». Каждого освидетельствовал Антон, каждому, с помощью Аристотеля, сделал вопросы, узаконенные наукой, и разрешил узы каждому, сказав, что он здоров и не требует никакого лекарства. Соловей перестал петь, а они все еще слушали, то есть лекарь перестал их свидетельствовать, а пациенты все еще высовывали язык и грозились кулаком. Властитель должен был приказать, чтоб и тот и другой вошли в обыкновенное свое положение. Сколько окроплений святою водой, сколько заклинаний ожидало их дома! Страх долго держал этих многотерпцев в когтях своих, но сильнее всех навел он тревогу на Бородатого и — кто бы подумал? — на Мамона. И вот как Антон захотел пошутить над ними, а более над последним, к которому чувствовал отвращение.

— У одного совсем нет желчи, — сказал он, — у другого слишком много. Со временем это излишество и этот недостаток могут причинить им важную болезнь.

— А помочь можно этому? — спросил Иван Васильевич.