Антон отворяет окно на улицу. Ночь так темна, что город, кажется, скрыт под сводом земным; предметы слились в одну черную массу. Едва может он различить движение нескольких фигур, то перескакивающих через решетки (или рогатки), то исчезающих во мраке. Он следит их более слухом, нежели глазами.
Вот, ближе к дому, что-то шевелится… что-то скребет по стене и — перед ним высокая, необыкновенно высокая фигура, загородившая собой почти все окно. Надобна нечеловеческая сила и ловкость, чтобы взобраться по стене на такую высоту. Эта мысль, внезапность чрезвычайного явления заставили Антона в первую минуту испуга отодвинуться назад.
— Спаси, ради господа спаси! — говорит вполголоса неизвестный и, не дожидаясь ответа, вскакивает в окно так быстро и сильно, что едва не сваливает лекаря с ног, потом осторожно запирает окно.
Антон не знает, что подумать об этом явлении, да и не имеет времени. Высокая фигура стоит перед ним будто на ходулях, ощупывает его, берет его за руку, жмет ее и, запыхавшись, говорит вполголоса:
— Спаси… меня ловят недельщики[156]Недельщик — пристав, ездивший за обвиняемыми и представлявший их суду.… меня хотят заковать в железа. Друже мой, ты ли это или Иван Хабар?
— Нет, но все равно… Чего хочешь? — отвечает лекарь, догадываясь, что несчастный, убегая от преследований, ищет скрыться у своего друга, Образца. «Друг воеводы, — думает он, — не может быть злодей».
— Нет?.. Боже мой, кто же ты?.. А! понимаю… лекарь-немец… я пропал.
И говоривший отшатнулся, как бы хотел броситься в окно.
Антон удерживает его и с необыкновенною твердостью и одушевлением отвечает ему по-русски, как умеет:
— Да, я лекарь, но христианин такой же, как и русские. Не бойся. Поверь божьей матери.