- Да, да, - отвечал Бирон, - господин вице-канцлер согласен на вознаграждение.
- Честь империи этого требует, - сказал Остерман. - Впрочем, судя по тревожному вступлению к нашему совещанию, я советовал бы отложить его до официального заседания в Кабинете.
- Честь империи!.. - воскликнул Волынской, - Гм! честь… как это слово употребляют во зло!.. И я скажу свое: впрочем. Здесь, в государственном кабинете, во дворце, пред лицом императрицы, везде объявлю, везде буду повторять, что один вассал Польши может сделать доклад об этом вознаграждении; да, один вассал Польши!..
При слове "вассал" Миних и Остерман встали с мест своих, - последний, охая и жалуясь на подагру, - оба смотря друг на друга в каком-то странном ожидании. Никогда еще Волынской не доходил до такой отчаянной выходки; ему наскучило уж долее скрываться.
- За это слово вы будете дорого отвечать, дерзкий человек! - вскричал вне себя Бирон, - клянусь вам честью своею.
- Отдаю вам прилагательное ваше назад! - вскричал Волынской.
- Государыня вас требует, - сказал Остерман герцогу.
- Во дворец, да! к государыне! - произнес Бирон, хватая себя за горящую голову; потом, обратясь к Волынскому, примолвил: - Надеюсь, что мы видимся в последний раз в доме герцога курляндского.
- Очень рад, - отвечал Волынской и, не поклонясь, вышел.
Собеседники, смущенные этой ссорой, которой важные последствия были неисчислимы, последовали за ним. В ушах их долго еще гремели слова: "Я или он должен погибнуть" - слова, произнесенные беснующимся Бироном, когда они с ним прощались.