Пришла и хозяйка.
- Не погневись, родимая, - сказал ей Василий, кланяясь в пояс вместе с своей подругой, - мы уж у тебя и соснуть успели. А все твое тепло, так и парит с морозу…
- Пар костей не ломит, батюшка. А про божий рай и поминать не к слову трех: тепло земное не для душки, - отвечала проворно старушка, засыпая словами. - Видно, поустали путем-дорогой; и то молвить, снег как месиво, так и путает ножонки. Теперь скажите-ка мне, отколь бог вас несет и за каким дельцем.
- Ты, кажись, Аграфена Парамоновна, не признала меня?
- Не взыщи, родной не признаю, - сказала старушка, вглядываясь потухшими глазами в цыгана.
- Правда, много воды утекло с того времени, как мы с тобою виделись, а еще более, как с тобой свели знакомство. Я из молодого, бравого парня стал брюхан, старичишка, а ты из красивой девки - горбатенькая старушка. Красоту твою рукой сняло, а мою жиром занесло.
Цыган вынул роговой гребень и причесал себе черные с проседью волосы на голове, остриженной в кружок, и подставил умильно пред глаза старушки лицо все, густо опушенное бородою.
- Батюшка, как бы вспомнить! (Другая, на месте нашей лекарки, сказала бы, может быть: помоги господи! но она призывала имя господне только в важных случаях.)
- А помнишь, как ты шла от немца-лекаря, к которому посылал тебя отец, и тебя в поле обидеть хотели два солдата… а я проводил честно до дому, лишь поцеловал тебя, мою разлапушку, в щечку, словно в аленький цветок.
Лицо старушки зарделось слегка и вместе заблистало радостью.