- Васенька, родной, василечек ты мой, это ты? - воскликнула она и положила дружески иссохшую руку на плечо жирного цыгана. - Как мне забыть тебя!.. То ли ты для меня сделал? вынес моего сожителя, хворого, безногого, из полымя, как случился у нас пожар…
- Да украл у вас же лошадь.
- Эх, эх! ты все такой же балагур, как бывало, - сказала, развеселясь, лекарка. - Много лет мы с тобой хлеб-соль водили. Кто ж эта молодица?
- Моя кукона, по-русски - госпожа моя.
- Так ты пошел в кабалу?
- То есть в неволю?.. Нет, Парамоновна; разве ты меня не знаешь… Кто велел бы мне оставить службу у доброго царя, кабы не сидел у меня царь в голове - проклятая цыганская волюшка. Мариула, вот видишь, сделала мне добро, ни мало ни много - от плахи избавила; и поэтому-то хоботу я ей служу, называю ее своею госпожой, а она меня своим братом, сватом и всякою околесицей. К тому ж она цыганка, наша сестра! Назови ж она меня не в шутку своим слугою, так я… ей кланяюсь, даром что люблю ее пуще сестры родной. Эй! Мариула, поцелуй же старую мою знакомку.
И госпожа исполнила с удовольствием приказ своего товарища и слуги.
- Как же тебя в Питер принесло? Уж не на бесовское ли игрище, что твоя товарка так нарядна! Мы уж со внучками досыта налюбовались звездочками на ее одежде, точно с господнего неба сняла.
- Мариуле нужно было в Питер; мне везде хорошо, где со мною воля и насущный хлеб - бояться нечего за старые грехи мои: ты меня не признала, так никто не признает, - на игрище мы попали, потому что нас за это холят, да одевают, да кормят хорошо, а к тебе пришли за снадобьицем; вот и вся недолга.
- Чем богаты, тем и рады старому другу.