- Он был в старые годы закройщик, ныне лифляндский дворянин с прибавкою фон.
- Лифляндский дворянин? - прервал с горькой усмешкой старик, сидевший в карете и терявший вовсе терпение. - Неправда! Лейонскрон из числа тех восьми графов, двадцати четырех баронов и четырехсот двадцати восьми дворян шведских, которых угодно было королеве Христине - не тем бы ее помянуть! - вытащить из грязи. Надо называть каждую вещь своим именем; всякому свое, Фриц!
- Сущая справедливость, господин пастор! Вот этот Лейонскрон был в чести, как вы изволите знать…
- Чтоб его…
- А все-таки имел привычку шевелить пальцами, как будто кроил ножницами, хотя бы на меня, грешного, кафтан. Так-то несет еще и от меня точностью фискального судьи{44}, потому что, как вы изволите знать…
- Знаю, знаю!.. чтоб тебе… Минерва привязала замок на рот! - пробормотал с сердцем пастор и, готовый вынести только последнюю осаду своего терпения, углубился в карету.
- Я прожил у одного фискала несколько лет, а он имел привычку говорить сначала своим просителям, искавшим пропуска запутанному дельцу: во-первых, милостивый государь! Проситель смекал, приносил первое, тогда во-вторых не задерживалось в судейском горлышке, и дело пропускалось гладко и скоро, как лодка по наполненному шлюзу. Он так же строго взыскивал с меня, если я излагал ему дело о покупке овса, сена и прочего для лошадей не ясно, не по пунктам, как теперь…
- Что еще, проклятый болтун?
- Наш амтман{44} Шнурбаух взыскивает с меня, когда не прибавляю словечка фон, обращаясь к нему; а перед баронессою, поверите ли, господин цейгмейстер, стоит, как натянутая струнка!
- Ха, ха, ха! спесь рыцарей меча и низость бременских купцов, все вместе!.. Вот эти patres patriae, defensores justitiae!* - вскричал, коварно смеясь, путник, ехавший верхом.