- Что он говорит?.. - отвечал гордо и с чувством Владимир. - Тебе этого не понять, черствый старик! Я не иду за тобою, искуситель; я не слушаю тебя. Что мне в матери, которая отрекается от сына, не хочет знать его, не хочет его видеть? Волчица не покидает детей своих, а моя?.. Нет у меня матери ныне, как и вчера; забытый родом и племенем, я сам забуду их. И что мне помнить, что мне любить?.. Разве слова матери, отца - звуки языка непонятного, тени невиданных вещей? Отступись от меня; оставь меня моей судьбе, отец Андрей! Сжалься надо мною: не загораживай мне пути к моему счастию; не отнимай у меня того, чего ты мне не дал, чего не можешь дать - что уже мое! Прошу тебя, умоляю тебя пречистою божьею матерью, Христом, распятым на кресте, - скажи мне, как просить тебя, - ты знаешь, я ни перед кем в жизнь мою не падал в ноги - пожалуй, я упаду перед тобою!..
- Я не допущу до того сына… ее. Чем могу тебе помочь?
- Не препятствуй мне быть на родине.
- На родине? тебе?.. Тебе не видать родины!
- Не видать!.. Кто это сказал?.. - вскричал Владимир голосом, от которого задрожали стены, и вскочил со скамейки, будто готовился вступить в бой с враждующими ему силами. - Кто это говорит: не видать? А?.. господь бог мой! стань за меня и посрами моих врагов.
- Не призывай имени господа твоего всуе, не беснуйся и прочти лучше вот эту грамотку: ты увидишь из ней, что я должен с тобою сделать.
Андрей Денисов вынул из пазухи кожаную сумочку и из нее сложенную бумагу, которую подал Владимиру. Дрожащими руками последний схватил листок и, взглянув на подпись его, произнес с восторгом и горестию:
- Рука царевны Софии Алексеевны!
- Да, - примолвил, вздохнув, лукавый старик, - бывшей царевны, ныне инокини Сусанны!{332}
Глаза Владимира остановились на подписи. Равнодушный к имени Софии в устах коварного старца, он теперь приложился устами к этому имени, начертанному ее собственной рукой. Как часто эта рука ласкала его!.. Тысячи сладких воспоминаний втеснились в его душу; долго, очень долго вилась цветочная цепь их, пока наконец не оборвалась на памяти ужасного злодеяния… Здесь он, как бы опомнившись, повел ладонью по горевшему лбу и произнес с ужасом: