- А, а! вижу сам! вот этот! - сказал Петр с удовольствием, ярко отливавшимся на его лице, и выдернул мастерски зуб, который казался ему поврежденным более других.
После этой операции женщину отпустили в сопровождении услужливой ее половины, утешавшей ее с красноречием искренней любви. В это время государь, вытирая свои инструменты и укладывая их в футляр, заметил Густава и ласково произнес:
- A, min Herr, Траутфеттер, добро пожаловать.
Выслушав просьбу Густава и обласкав его, он обратил речь на смерть его дяди.
- Бог судья Августу! - говорил Петр, тяжело вздыхая. - На его месте я лучше бы сам погиб, чем выдал бы человека, которого взял под свое покровительство*. Не люблю этих политических уверток. Мои приятели голландцы говорят о них поделом: "dat benen niet met all Klugheden, maar Betrugeryen" (в них более обмана, чем благоразумия). Дорожу тобою; ведь ты достаешься мне будто по духовной от дяди. Тебя и твоих товарищей определяю с добрым трактаментом{488} в полки моей гвардии. Служите мне так же верно, как служили моему брату Карлу.
____________________
* Петр I доказал это, когда, в худших его обстоятельствах при Пруте, Порта требовала от него выдачи Кантемира.
Разговор этот был прерван приходом генералов и министров, вошедших в кабинет без доклада. Каждому сказал Петр несколько слов; в каждом слове виден был творец. Он схватывал важнейшие предметы, касающиеся до устройства государства или политики, как орел, уверенный в своей силе, налетом схватывает предмет, им взвиденный. За смелую истину благодарил советника, за хитрую ложь тотчас сбивал с ног докладчика.
Аудиенция кончилась скоро. Отпустив своих министров, Петр надел другой кафтан, поновее, на стуле висевший, отпер комод, вынул из него пять серебряных рублевиков и сказал, отдавши их Густаву:
- Вот тебе на первый случай; годятся на потеху в "Аустерии"*.