— Если будет несколько не так, как мы условились, — заговорил Голубовский, запинаясь, — то–есть я хочу сказать, если меня… убьют, и нам не придется встретиться в Москве… Нет, нет, не перебивайте, — заторопился он. — Это я так, на всякий случай… Все ведь может произойти… Так вот, если это будет, я прошу вас взять мой блокнот, из которого я вам сегодня читал, и письмо — они лежат у меня всегда вместе, вот в этом кармане — и переслать все это домой. Адрес написан на конверте… Это будет мой… последний подарок… маме. Она меня так любит… Я вас очень прошу.
— Опять вы про это! — с досадой сказал Ростовцев. — Я уверен, что ни с вами, ни со мной ничего не случится. Попомните мое слово, еще по театрам вместе ходить будем!
— Нет, я верю вам… Я хочу верить, но… но вы уж пообещайте. На всякий случай… — он так умоляюще взглянул на Ростовцева, что тот сказал:
— Ну, хорошо. Согласен. Только берегитесь. Я еще припомню вам эту просьбу и проберу, когда встретимся в Москве. При всех прямо и проберу! Так и знайте.
Ростовцев на мгновение задумался:
— Кстати, скажите, Голубовский, — осторожно произнес он, — в стихах, нто вы мне прочли, о ком, это написано: «…Я увидел скромный, опушенный снегом, одиноко серый милый силуэт». Кто это? Ваша девушка?..
Голубовский отрицательно качнул головой. Фигура Ростовцева внезапно расплылась перед его глазами от набежавших слез. Он хотел что–то ответить, но образовавшийся в горле комок задержал готовые вырваться слова.
— Нет, — наконец, произнес он полушопотом, делая усилие, чтобы не расплакаться. — Нет, это… мама…
2
Голубовский несколько раз прошелся из угла в угол, потом, занавесив окно плащпалаткой, зажег свечу и приклеил ее на середине столика. На свет из щелей выползло несколько тараканов. Деловито шевеля усами, они забегали по шершавым доскам стола, куда–то торопясь и что–то отыскивая. Голубовский присел на табурет, вытащил из полевой сумки листок бумаги и начал писать. Тараканы двигались в разные стороны. Некоторые из них попадали на лист и останавливались, когда он в раздумье переставал писать. Брезгливо морщась, он концом карандаша скидывал их на пол, не решаясь раздавить.