Пламя свечи коптило и колебалось. Стеарин, плавясь, скоплялся в лунке, переполнял ее и медленно скатывался вниз, образуя на свече причудливые фигуры. Из–за двух перегородок доносилось приглушенное похрапывание спящих санитаров.
Кто–то постучал в окно. Голубовский поспешно вытащил из кармана гимнастерки конверт, вложил туда исписанный листок. Вошедшая сестра застала его сидящим в прежней позе. Она шумно опустилась на топчан и сказала:
— Я к тебе, старшина. Пусти переночевать. Наша машина барахлит: что–то с мотором случилось. Поедем утром.
Пламя свечи заколебалось сильнее от ее порывистых движений. Голубовский прикрыл его рукой и ответил:
— Располагайтесь на топчане, а я могу перейти в другую комнату.
Он хотел выйти, но сестра остановила его.
— Куда это ты собрался? Только я пришла, а он уж и бежать! Хорош хозяин, нечего сказать. Разве так гостей развлекают?
— Перестаньте, Фаина, — попросил Голубовский. — Я устал и хочу спать. И что за охота дурачиться? Ложитесь и вы лучше.
— Ух, какой строгий, — шутливо обиделась Фаина. — Смотри, я рассержусь, и тебе будет плохо — у меня чин постарше твоего… — Она сделала строгое лицо и грудным голосом скомандовала: — Товарищ старшина медицинской службы Женечка Голубовский, приказываю вам сидеть около меня и развлекать до тех пор, пока мне спать не захочется!
Она звонко расхохоталась. Смех ее был настолько заразителен, что и Голубовский устало улыбнулся. Фаина уселась поудобнее и, болтая в воздухе ногами, неожиданно попросила: