И тут же он подумал, что она может обидеться. Смущаясь, он отпустил ее и вполголоса произнес:
— Простите меня… Я… я… нечаянно. Я… — он не докончил, потому что ему показались глупыми и неуместными собственные слова и этот извиняющийся тон. Он окончательно смешался и покраснел густо, как напроказивший ученик.
«Зачем я это говорю? — тоскливо подумал он, смотря, как колеблется огонек свечи. — И зачем все это сделал?»
У него вдруг появилось желание попросить Фаину никому ничего не рассказывать. Но он удержался, потому что эта просьба опять ему показалась глупой и неуместной. Он попытался успокоить себя мыслью, что в его поступке не содержалось ничего особенного.
«Почему же, однако, она не уходит?» — спросил он себя. И внезапно возненавидел ее. Отвернувшись, сказал.
— Уже поздно… Вам надо выспаться…
Она, не отвечая, поднялась и вышла в другую комнату. Устроившись на топчане, Голубовский еще долго слышал, как она собирала постель. Когда, наконец, все стихло, он потушил догоравшую свечу и закрыл глаза. В голову лезли самые неприятные подробности прошедшего вечера, и, вспоминая их, он морщился. Дорого бы дал он, чтобы всего этого не было!
Еще два часа назад ему не в чем было упрекнуть себя. А теперь? Теперь появилась какая–то грязь, что–то очень нехорошее. И все это из–за одного неосторожного движения.
Стекла маленького оконца посерели от первых признаков начинающегося рассвета, когда он, наконец, забылся беспокойным тяжелым сном.
Утром, не простясь, Фаина уехала.