Невыспавшийся Голубовский в этот день был бледнее обычного. Ему казалось, что все уже знали о том, что с ним случилось. При встрече с кем–нибудь он невольно опускал глаза. Чувство омерзения к самому себе, возникшее ночью, не покидало его весь день. И особенно неприятно стало ему, когда он встретил Ковалева.
Ковалев недолюбливал старшину. Ему не нравилось в нем решительно все: и его голубые глаза, и тонкие губы, и застенчивость. Ковалев считал его неженкой и буквально выходил из себя, если слышал восторженные отзывы о внешности старшины. Он никогда не упускал случая сказать ему что–нибудь язвительное, если представлялась хоть какая–то возможность. И сейчас он не сдержался.
— Чего–то у тебя, старшина, вид больной, — сказал он, поздоровавшись. — Надо бы полечиться. Жаль, Фаины нет… Она б полечила.
Густая краска покрыла щеки Голубовского. Стараясь побороть смущение, он грубовато ответил:
— Не беспокойтесь о моем здоровье. Это мое дело.
— Конечно… Я между прочим, вообще говорю. Может, думаю, у тебя порошки все вышли. Можно бы Фаине позвонить, чтобы выслала с записочкой какой–нибудь. Это бы, по–моему, помогло. А то ты, наверное, все вздыхаешь. Дескать, благополучно ли доехал товарищ по службе?..
— Я не имею желания с вами беседовать, — отрезал Голубовский.
— Еще бы! — понимающе воскликнул Ковалев. — С девочками разговаривать интереснее… Кислятина! — добавил он тихо вслед удалявшемуся старшине.
В поисках человека, с которым можно поделиться, Голубовский направился к Ростовцеву. Чтобы как–нибудь оправдать свое посещение, он захватил с собою открытки, которые накануне пообещал занести. Ростовцева он застал за изучением карты местности, в пределах которой была расположена база.
— Хорошо, что вы пришли, — сказал Ростовцев, принимая принесенные открытки. — Мне сообщили, что сегодня у нас будет майор Крестов. Он хочет посмотреть нашу оборону и поинтересоваться, как мы живем. Он зайдет, вероятно, и к вам. Надеюсь, не застанет врасплох?