— Что с вами? — спросил Ростовцев. — Вы испугались крови? Не бойтесь, это моя кровь. Я нечаянно перепачкал ею бумагу.
— Да, да… Я испугалась… крови. Это сейчас пройдет… — Она говорила с трудом, прижав конверт к груди и покачиваясь. — Кружится голова… Простите… — Ее веки были опущены, и Ростовцеву было видно, как дрожат ее длинные черные ресницы. — Я пойду…
Тамара вышла за дверь и остановилась у стены. В коридоре никого не было, и ее никто не видел. Она долго стояла так, приходя в себя и сжимая в руках небольшой белый сверточек. Потом положила его в карман халата и, тяжело ступая, пошла к своему столу. Не доходя до него, она повернулась и отворила одну из дверей, ведущую в палату.
— Я освободилась, — глухо сказала она больному, который просил ее помочь написать письмо, и присела возле его кровати. — Я освободилась, и мы можем теперь писать… — Она взяла, уже приготовленный карандаш и написала число. — Диктуйте, я готова…
Больной подумал, откашлялся и сказал шопотом:
— Вы, сестрица, только никому ни слова… Пусть все будет между нами… Ну, пишите: «Дорогая Женя!..» — Он подумал еще, и, решив, что продиктовал не совсем верно, поправился: — Погодите. Вы уже написали?.. Зачеркните и начните лучше так: «Милая Женя! Пишу тебе из…» — он взглянул на Тамару и вдруг испугался: — Что с вами? Сестричка?..
Тамара, уронив голову на руки, плакала. Мелко вздрагивали ее плечи, сотрясаемые рыданиями, которых она не смогла сдержать. Тяжесть, накопившаяся в ее душе, вдруг прорвалась слезами. Кто–то утешал ее, кто–то вывел ее из палаты, — она ничего не помнила. Кажется, она кому–то только сказала сквозь слезы:
— Он тоже был… Женя…
Ее никто не понял, потому что больше она не добавила ничего. Ее освободили от дежурства. Она сопротивлялась, говорила, что все сейчас пройдет, что она снова сможет работать, но ее не послушали и отправили домой.
Вызванная вместо нее Катя была уже осведомлена обо всем лучше, чем кто–либо. И, вероятно, поэтому она не суетилась, как обычно, а ходила медленно, с достоинством и, если появлялась у постели Ростовцева, то смотрела на него с явным осуждением. Ей ужасно хотелось что–то сказать ему, но она сдерживалась.