Через два дня Ростовцев уезжал в свою часть. Провожали Бориса только Рита и его мать — Мария Ивановна.
Поезд отходил ночью.
В помещении вокзала мелькали серые шинели, вещевые мешки, солдатские котелки, то совсем новенькие, начищенные и блестящие, то закопченые и помятые.
Ростовцев, поставив свой чемодан в угол, где было спокойнее, пошел за билетом. Минут через десять он вернулся, застегивая на ходу карманы своей гимнастерки.
— Вот и готово!
— Народу–то, народу–то сколько, — сказала Мария Ивановна, окидывая взглядом помещение.
Поблизости сидел старик, сосредоточенно докуривавший цыгарку. Окурок был настолько мал, что жег пальцы, но старик хладнокровно высасывал все возможное, держа его за самый кончик. Когда курить стало уже совершенно нельзя, он бросил его, деловито растер ногой, и, погладив бороду, согласился за всех с Марией Ивановной:
— Да‑а, народу страсть сколько, мамаша. Много народу…
Ростовцев, взяв Риту под руку, обратился к Марии Ивановне:
— Мама, мы погуляем на улице. Ты посидишь? — он произнес это, словно извиняясь за то, что оставляет мать.