— Да идите уж, — согласилась она. — Только ты, Боренька, застегни шинель. Еще простудишься, — добавила она вслед.
Старик, склонный к рассуждениям, произнес, не обращаясь ни к кому:
— Молодежь, вот и гуляют…
— Он на фронт едет, — заступилась за сына мать.
— Это правильно! — удовлетворенно заметил старик. — У меня тоже три сына воюют. А я бригадир в колхозе, — с солидной гордостью добавил он, искоса следя, какое впечатление произведет это на собеседницу.
Ростовцев и Рита вышли на улицу.
На здании тускло поблескивал молочный диск светящихся часов, закрытый сверху козырьком на случай воздушной тревоги. Черные стрелки стояли неподвижно, и потом, вздрагивая, одна из них прыгала на следующее деление. Станционные огни были затемнены. Лишь изредка на линиях, которые находились справа от здания вокзала, через невысокую решетчатую изгородь мелькал огонек фонаря. Огонек то пропадал, то появлялся снова, и казалось, что он сам плывет в темноте. Тишину нарушали гудки паровоза, доносившиеся издали. Иногда отдаленно дребезжала трель кондукторского свистка.
Ростовцев, опершись спиною на небольшое дерево, взял в свои руки холодные пальцы Риты.
— Ну вот и все. Уезжаю… — грустно произнес он.
— Да… — прошептала Рита, глотая слезы.