Ветров возразил с места:
— Мне кажется, неудобно пить подряд. Нужна передышка.
— Нет, нет, — заметил Ростовцев, — пулемет тем и хорош, что стреляет очередями.
Ветров поднялся.
— Если это мнение всех присутствующих, я подчиняюсь… За науку! За кропотливый, настойчивый и важный труд! — коротко воскликнул он. — Прошу продолжать… — обратился он к Кате, втыкая вилку в ломтик колбасы.
Рюмки снова наполнились. Катя покраснела от волнения.
— Я, право, не знаю… Я не буду… — попробовала она отказаться. На нее обрушилось шутливое негодование. Она покосилась на Ветрова, невозмутимо пережевывавшего колбасу, и, вздохнув, встала. Покраснев еще больше, она помолчала и вдруг, собравшись с духом, выпалила: — За любовь!
— …К ближнему и ненависть к мухам, — серьезно дополнил Ростовцев.
Все дружно засмеялись. Даже Ветров, возившийся с колбасой, потерял свою сосредоточенность и фыркнул. Катя обиженно на него посмотрела. Ростовцев, почувствовавший, что нужно как–то сгладить свое замечание, сказал:
— Наливайте, моя очередь… — Он налил всем собственноручно и продолжал: — Я поддерживаю тост Кати, но без своего дополнения… Вы недовольны? — спросил он, услышав, что его упрекают в повторении. — Тогда я расширю тост. За любовь! За музыку! За искусство!