Однако вышел не капитан, а вышла сама старуха взглянуть, не близится ли утро; взглянула, увидала солдат, вернулась назад и говорит Илии:
— Капитан мой золотой! Буря и погибель наша! Низамы тебя стерегут!
— Ты предала меня? — спросил Илиа. Старуха несчастная поклялась ему.
— Нет, капитан Илиа, чтобы меня Харан чорную взял! Это не я, а Сотираки, верно, предал тебя. Я, прости ты мне, ему сказала; но он мне был со смерти мужа все равно как духовник.
— Пусть будет так, — сказал Илиа, — я верю тебе, баба. Значит теперь мне умирать час пришел!
И потом подумал: что бы сделать (чтобы, значит, спастись). Подумал и поклонился священнику:
— Старче мой, я уж лет пять не исповедывался. Исповедуй меня пред смертным часом моим в другой комнате.
— С радостью! — говорит священник.
Пошли; затворились. Там капитан схватил черепок какой–то; попу на рот и платком ему сверху притянул черепок. Снял с него рясу и камилавку. Надел на себя его одежду. Ему потом руки привязал куда пришлось, крепко, чтоб он ни кричать, ни уйти не мог; а сам, помолившись Богу, вышел из дома. Борода у него, как у попа, небритая; подумал: «солдаты нездешние, где им знать этого попа!»
Старуха и молодые, конечно, молчат; не выдавать же им своего благодетеля.