— К чему, к чему! О, хитрый человек! Послушайте, я вам сейчас скажу очень много откровенного, слишком даже.
(Здесь Непреклонный нахмурился, давая этим знать своему собеседнику, что внутри его шевелится борьба).
— Не думайте, — продолжал он, понижая голос и осматриваясь, — чтоб только одно тщеславие... О, если вы меня наблюдали, то должны понять, что у меня много страшной силы воли!
После этого он присовокупил таким же тонким голосом, каким Михаиле некогда заметил, что «ведь это удар!»
— Сила воли у меня даже преобладающая черта в характере; но я должен оправдать перед вами целый класс людей, на который вы хотите наложить ваше клеймо. Разве вы не говорили мне, не дальше как третьего дня, что народ, потеряв патриархальность, теряет и поэзию в глазах образованного человека, что чистота и молодость должны идти вместе, а в женщинах простого сословия они нейдут вместе...
— Позвольте, — перебил Васильков, — я говорил, что редко...
— Нет, нет, вы говорили: никогда!
— Ей-Богу... — умолял Иван Павлович.
— Нет! Впрочем, постойте. В самые серьезные минуты нашей жизни не надо забывать практических предосторожностей. Надо посмотреть, не слушает ли нас кто-нибудь.
Непреклонный встал, посмотрел в сени: там не было никого; однако он затворил дверь.