Молодой деревенскій мальчикъ, куцо-влахъ, почти дитя, неопытный, повидимому, и совсѣмъ невинный, ѣхалъ на ослѣ своемъ, спустивъ ноги въ одну сторону съ сѣдла. Онъ, кажется, былъ утомленъ и дремалъ.
Консулу показалось, что онъ осмѣлился слишкомъ близко проѣхать по узкой улицѣ около шелковаго платья г-жи Бреше.
— Бей его! — закричалъ консулъ.
Кавассы тотчасъ же сорвали мальчика съ сѣдла и начали крѣпко бить его толстыми бичами своими по спинѣ и даже по головѣ, куда вздумалось. Несчастный молчалъ, пригибаясь. Мадамъ Бреше сперва посмѣялась этому, а потомъ сказала: «Assez!» И они пошли дальше.
Мнѣ до того было жалко бѣднаго мальчика (который былъ однихъ лѣтъ со мною), что я еще при консулѣ довольно громко закричалъ, всплеснувъ руками: «Боже мой! Что́ за грѣхъ! Что́ за жалость? За что́ это?»
Подошли, оглядываясь на удаляющагося француза, и другіе люди, и христіане, и турки, и евреи. Всѣ утѣшали мальчика, который сѣлъ на камнѣ и горько плакалъ. Его подняли опять на осла, старались шутками развеселить и говорили ему: «Айда! айда! дитя, добрый часъ тебѣ, паликаръ; не плачь, поѣзжай домой!»
Мы пошли дальше; отецъ задумчиво качалъ головой; а я съ изумленіемъ и ненавистью думалъ еще долго, долго о гордомъ и морщинистомъ лицѣ французскаго консула и о его нарядной, но злой и отвратительной мадамѣ.
VII.
Едва мы сдѣлали еще нѣсколько шаговъ по улицѣ, какъ вдругъ предъ нами предсталъ самъ Коэвино. Несмотря на всю необузданность и живость своего характера, докторъ по улицѣ ходилъ медленно и важно, въ pince-nez, въ новомъ цилиндрѣ, въ свѣжихъ перчаткахъ; серьезно, солидно, изрѣдка только и грозно сверкая бровями.
Увидавъ насъ, онъ однако повеселѣлъ, подошелъ къ отцу и воскликнулъ: