— А, добрѣйшій мой, я искалъ тебя! Знай, что ты завтракаешь сегодня позднѣе обыкновеннаго, на островѣ, и въ монастырѣ св. Пантелеймона, со мной, съ Бакѣевымъ, и съ другомъ твоимъ Чувалиди. Жаль, что Бакѣевъ любитъ этого глупаго патріота Исаакидеса… Ты знаешь того, который пишетъ иногда корреспонденціи въ аѳинскія газеты… Я ненавижу этого лакея и боюсь, чтобы Бакѣевъ не пригласилъ и его… Но что́ дѣлать!.. Готовься; домъ мой будетъ запертъ сегодня.
— Господи помилуй! — возразилъ отецъ. — Теперь зима, ноябрь! Развѣ дѣлаютъ зимой чумбуши38 за городомъ?.. Положимъ, что погода хороша и тепла…
— А! а! — воскликнулъ докторъ съ восторгомъ. — О! развѣ это не причина, развѣ не наслажденіе сдѣлать именно не такъ, какъ дѣлаютъ другіе! Яніоты ѣдутъ на островъ лѣтомъ, а я не ѣду! Яніоты говорять: «теперь зима!» Они не ѣдутъ, а я ѣду! Спѣши, мой другъ, между тѣмъ къ Бакѣеву. Онъ ждетъ тебя, чтобы поговорить о дѣлѣ Абдурраимъ-эффенди. Ему доставили ложныя свѣдѣнія, и онъ хочетъ дѣйствовать противъ него и въ Константинополѣ и здѣсь. Иди, прошу тебя.
Отецъ сказалъ, что зайдетъ только на минуту въ австрійское консульство.
Я былъ очень огорченъ, не зная, возьмутъ ли меня на островъ или нѣтъ; но, къ счастію, докторъ, уходя, вдругъ остановился, позвалъ опять отца и съ улыбкой, разсматривая меня въ лорнетъ, сказалъ:
— И сына, и сына, и сьна единороднаго привези!
Добрый человѣкъ докторъ! Истинно доброй души!
Видѣться съ австрійскимъ консуломъ отецъ мой не слишкомъ заботился. Онъ имѣлъ мало вліянія на дѣла. И потому мы были очень рады, что его не было дома. Отецъ велѣлъ мнѣ латинскими буквами написать на бумажкѣ нашу фамилію (такъ какъ карточекъ визитныхъ мы, конечно, не употребляли) и просилъ кавассовъ убѣдительно не забыть сказать г. Ашенбрехеру, что Георгій Полихроніадесъ, загорецъ и греческій подданный, приходилъ засвидѣтельствовать ему свое почтеніе.
Пока отецъ говорилъ съ кавассами, я взглянулъ вокругъ себя и замѣтилъ, что это консульство было какъ будто хуже и бѣднѣе всѣхъ. Прихожая была довольно тѣсна; на внутреннемъ дворѣ висѣло и сушилось бѣлье, — все на виду, какъ у простыхъ людей. Кавассы были одѣты бѣднѣе, чѣмъ у англичанина и француза; наверху ужасно шумѣли и кричали дѣти; изъ кухни пахло жаренымъ. Надъ лѣстницей на минуту показалась и сама мадамъ Ашенбрехеръ. Она была очень просто одѣта, беременна и держала на рукахъ маленькаго сына; за ней съ топотомъ, визгомъ и крикомъ бѣжало еще трое дѣтей… Лицомъ она была моложава и пріятна. Увидавъ насъ, она покраснѣла и скрылась, а дѣти побѣжали опять съ визгомъ за ней.
Оттуда мы пошли въ русское консульство.